Гарик засмеялся.

Бешеная ненависть к нему вздрогнула во мне.

– Ну, что ж, мне ехать домой?

Я смотрю на него.

– Ты можешь остаться, – тихо и очень серьезно говорю я, – только при одном условии.

Гарик хохочет еще громче, запрокидывая голову.

Этим зловещим хохотом он подписывает себе приговор.

– При каком же?

– При условии, что я изобью тебя. Ремнем, до крови. Я буду бить тебя, пока ты не упадешь в обморок. За всю ту боль, которую ты причинил мне… расплатись болью. Расплатишься, тогда можешь остаться.

Гарик смеется пуще прежнего. Этот смех делает меня непоколебимой в моем решении.

– Хорошо, – говорит он сквозь смех. – Пойдем, будешь меня бить.

– Нет, я тебя все равно выгоню, если ты меня обманешь, – говорю я, недоверчиво глядя на Гарика и, с трудом удерживая равновесие, следуя за ним в свой подъезд. – Ты хорошо понял условие? Я буду бить тебя ремнем! Ты понял? Я буду бить тебя, пока не слезет вся твоя шкура! Она у тебя то-о-лстая. Пока постель моя не утонет в твоей крови! Ты должен заплатить за все, сколько ты меня мучил. Гнида вонючая!

– Хорошо, хорошо, – говорит Гарик. Он уже не смеется. Пытается взять меня за руку, успокоить. Я отдергиваю руку.

– Нет, мой любимый! Не примазывайся. Условие – непоколебимо.

Мы входим в квартиру, прямой наводкой в спальню. И за холодную спальню – получи!

– Раздевайся, – говорю я, внимательно глядя на него. Действительно, Гарик начинает расстегивать рубашку.

Что-то обреченное появилось в его улыбке. Оставшись в одних джинсах, он ложится на постель, животом вниз, опустив голову лбом в подушку и скрестив руки за головой в защитной позе. На минуту при виде такой покорности в сердце моем пробуждается отчаянная нежность, любовь, жалость. Почти в ту же минуту, все это смывается недоверием.

На это все и рассчитано, думает, я не дойду до этого. А он тебя жалеет? Играет с тобой, как кот с мышью. Жалей его, продолжай этот обман!

С этими мыслями, волоча за собой заплетающиеся ноги, я подхожу к шкафу, снимаю с каких-то его брюк кожаный пояс…

– Да ты что, пряжкой! – говорит он, – пряжкой ведь и в казармах не били.