* * *

Давай рассмотрим и другой вариант. Возможно, никаких маяков и сигналов Гарик тебе не посылает, а просто ты сама двинулась мозгами. Валишь все с больной головы на здоровую.

Что ж, может быть и такое.

Себя трудно судить объективно. Какой дурдомовец считает себя дурдомовцем?

Как, почему, на какой почве я стала настоящей пациенткой дурдома? Ведь если возникла болезнь, значит, что-то послужило причиной.

Какая причина?

Прежде чем я даже успеваю сформулировать и четко поставить себе этот вопрос, первое, что мгновенно приходит мне в голову, это – наш переезд в Нью-Йорк. Эмиграция.

Это первый импульс, но тут же логическое мышление осаждает и усмиряет ликующую догадку: «Полноте, матушка! В эмиграцию приехало около миллиона человек! Все живут, и никто не тронулся».

Не тронулся? Или ты о них просто не знаешь?

Отчего, отчего, отчего у меня съехала крыша???!

Здесь же другой ответ перехватывает поток моих мыслей: «Если ты сама размышляешь и анализируешь, по какой причине у тебя съехала крыша, то, наверно, она у тебя, все-таки не настолько съехала, чтобы сильно волноваться об этом. Люди, у которых крыша по-настоящему съехала, этого не видят и не осознают».

Я снова вспоминаю все события последнего времени, даже последних лет – явно что-то нездоровое. Так что же это? Крыша съехала или гиперчувствительное подсознание улавливает сигналы?

Я, как слепой кот, которого посадили в roller-coaster,[100] суть которого состоит в том, что он сначала взмывает круто вверх – так, что мозги взлетают, – а затем резко и круто падает вниз – так, что от сидящего остается мокрое место, так страшно. Словом, все строится на острых ощущениях – все чувствую, но ничего не понимаю!

* * *

Анна Каренина тоже параноид? Был ли у нее реальный повод так ревновать Вронского? Мы повода не видим.

Толстой его не показывает. И Анна не видела… Почему она сдвинулась? Что общего в ее истории и в моей? Она тоже, как я, Любви уделяла все свои внутренние силы, а Вронский, как Гарик меня, корил ее, что хватит уже о любви, сколько можно, что, кроме любви, ее ничего не интересует.

* * *

Жизнь наша пошла по-прежнему. Я поднималась с постели по утрам как будто здоровая, как будто любимая. Снова я чувствовала себя как будто вполне нормальной. Снова чувствовала у себя под ногами твердую почву. Снова писала. О последней ссоре, а главное – о ее причине, которая, несмотря на страшное доказательство любви, осталась по-прежнему неразрешенной, я старалась не думать. Я чувствовала слишком большое внутреннее истощение, чтобы к этому возвращаться. И не возвращалась.