Но вот прошла неделя. Все шло по-прежнему, но что-то, что должно было наступить, не наступало. Тревога, помимо моей воли, стала расти. Она делалась заметней и гуще с каждым наступавшим днем.

Наступила следующая неделя. По утрам он уезжал на работу. Вечерами, встречая его с работы, я молча избегала его взгляда, я уходила от разговора, отворачивалась от ласки. Он не спрашивал, почему я угрюма. Он не замечал моих состояний. Или делал вид, что не замечал.

Вот наступил еще один день. Уехал на работу, как ни в чем не бывало. Неужели он забыл? Не мог он забыть. Был слишком серьезный скандал, чтоб забыть. Но почему же он молчит? Чего он ждет?

Вечером потащил меня в кино, и мое внимание отвлеклось дурацким фильмом. Тревога отошла с центрального на задний план. Но, как только фильм кончился и мы вернулись домой, она снова черной чернильной кляксой растеклась по центральной странице моего сознания.

Вот прошла еще одна неделя.

Это было в воскресенье. Уже бог весть, сколько времени мы жили без грамма ласки. Я все время дулась, а ему только того и надо, чтоб была причина от меня отдохнуть. Я проснулась утром и увидела его давно одетым, работающим над своей скульптурой, и чувство ненависти переполнило меня! Я лежала, сдерживая в себе ненависть. Мне хотелось встать и отчетливо сказать ему:

– Убирайся! Убирайся вон!

Я сдерживала себя. Как-никак, прошло всего только три недели. «Надо подождать, ты очень нетерпелива», – говорил мне трезвый рассудок.

К моему удивлению, я почувствовала, как моя шея намокла от слез. Мне необходимо было шмыгнуть носом, но я почти не дышала. Я слышала позади себя его возню. Однако не жди, не обольщайся, он к тебе не подойдет.

– Любимая моя, – наконец, через тысячелетия, обращается ко мне мягкий, низкий голос, и большие мягкие руки обхватывают меня сзади, погружая в тепло. – Чего ты нарядилась в эти майки? Ты же знаешь, я люблю тебя голенькой.

Я, буркнув что-то невнятное, продолжаю лежать, как лежала. Садист! Зачем ему, чтоб я была голенькой?!

Обхватив мои плечи руками, он, мягко нажимая, силой поворачивает меня к себе, но прежде чем успевает увидеть мое заплаканное лицо, я изо всех сил наотмашь бью его обеими руками по голове, по щекам, по шее, по обороняющимся рукам. И останавливаюсь, задыхаясь.

– Ты что? – говорит он, с недоумением глядя на меня.

– Что с тобой? Ты опять?

– Ничего! Пошел вон! Я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни. Я ненавижу тебя. Вон!

Он отходит от меня с совершенно растерянным видом, подходит к окну.

– Опять? – говорит он вполголоса.

– Опять! Опять! Опять! Вон! Вон отсюда! – выпаливаю я, прыгая с постели на него и изо всех сил стараясь растрясти его скалообразное невозмутимое тело.