– Я тебе тоже что-то сказала тогда!

– Что? Чтобы я предложил тебе это не во время ссоры?

– Сам. И не во время ссоры.

– Да нормальных состояний у нас не бывает. Ты не даешь мне опомниться. Я не успеваю очнуться от одного бешенства, ты ввергаешь меня уже в другое. Я хочу по-ко-я… Покоя, любимая моя! Ты не даешь мне его!

– Гарик, поди вон.

– Хорошо, я уйду, – процедил он с притворной злостью (можно подумать, ему не наплевать), – только это уже будет навсегда.

– Хорошо, хорошо.

– Собирай мои вещи!

Я постояла минуту, как бы собираясь с духом. Двинулась к шкафу. Его вещей было немного: несколько рубашек (он постоянно ездил домой, увозил грязные рубашки, привозил чистые, так что в доме было около двух-трех его рубашек, которые он привез на ближайшие дни), было несколько книг, которые он привез, чтобы читать после работы, были две его неоконченные скульптуры, над которыми он попеременно работал. Вот и все. Все, что нас связывало.

Я запихала все это в целлофановые пакеты и бросила у двери.

– Все. Ты можешь идти, – я задыхалась, прислонилась к стене.

– Малыш…

– Иди, иди! Не говори ничего!

– …Малыш…

– Иди, я сказала! – вдруг заорала я так, что сама испугалась собственного голоса.

– Ты уверена? – резко спросил он. (Сколько ненависти в этом лице! Да как же я раньше не видела: конечно, он не любит меня! Вот он – настоящий.)

– Да, я уверена!

– Навсегда?

– Навсегда.

– Ну и черт с тобою! Все – так все. Надоело!