Он надел пиджак, посмотрелся в зеркало. Решил, что недостаточно красив. Причесался. Конечно, главное – не забыть причесаться. Приче-е-е-сывайся…

Я внутренне сжалась, как перед последним, окончательным ударом, когда он подошел к двери. Но это было еще не все.

– Ты подумала? – повернулся он ко мне опять.

– Да, я подумала, – сказала я, закатив глаза, изнывая от медленности происходящего. Это было невыносимо уже.

– Ну хорошо. Как хочешь. Помоги мне вынести все это, – сказал он. – Нет, подожди, – остановил он меня.

Я остановилась и увидела свои руки вокруг его неоконченной скульптуры.

– Ты возьми пакеты, а это – я сам.

Внешне все было по-прежнему. Я машинально кивнула. Если пропасть до сих пор была под сомнением, то теперь она открылась с такой неминуемой ясностью, что все существо мое ослепло от пронзительного света этой ясности. Теперь исчезла последняя, самая маленькая частица надежды. Ужасная истина была обнажена, как нерв больного зуба.

Не любит! -ит! -ит! -ит! -ит! -ит! -ит! -ит!

Несмотря на всю ясность того, что я видела, что-то во мне не верило этой ясности. Мне все казалось, что даже то, что я видела так ясно, – в этом моем состоянии – не может быть правдой, что это просто не может быть так, как я это вижу теперь…

Он между тем старательно, стараясь не задевать детали, упаковывал свои скульптуры в бумагу. Обернув и перевязав одну, он принялся за вторую. Трезво, спокойно, бережно, он заворачивал свои скульптуры, как будто ему и дела не было до того, что происходило, как будто единственное, что волновало его, – это сохранность скульптур.

Мы спустились вниз. Я приволокла пакеты с его рубашками и книгами и, бросив их в багажник, направилась к подъезду. Как злые собаки, вырвавшие друг у друга по клоку волос, мы расставались, не прощаясь, не глядя друг на друга.

У дверей подъезда я не выдержала, оглянулась, с болью созерцая тепло его следов на асфальте.

Дверца машины была еще открыта, и луч солнца играл на ее стекле. В глубине, на сиденье, виднелась бережно уложенная работа. Он стоял, склонившись над открытым багажником, всецело поглощенный укладыванием второй скульптуры. Он не смотрел сюда. Как обычно. Он никогда не смотрел в мою сторону.

Я летела к холодильнику, как подавившийся костью бежит за водой. Еще минута, и наступит конец! Но вот добежала. Дрожащими руками схватила бутылку. Булькая, полилась в стакан прозрачная ненавистная жидкость. Отмерив себе вдвое больше обычного, я выпила все залпом, и в следующую минуту поняла, что пропала безвозвратно, что водка мне уже не поможет.