Ехал по снегу набережной Невки. Почему-то вспоминался старый Петербург, совсем неуютный. В городе остался волшебный, колдовской скелет, а люди бездарны, провинциальны.

7 марта 1947

Ко мне неотвязно привязался образ людей как облачек, собирающихся и разлетающихся. Ничего не было в начале, ничего не осталось в конце. Это страшно, когда думаешь о могилах на Ваганьковом, обо всех, кого знал, с кем жил за 56 лет. Все разлетелось бесследно, как облака. Случайные обрывки памяти, бумаги, письма, портреты. Но все это может сгореть, исчезнуть и ничего! Игра мировой статистики. Из миллиардов случаев кто-нибудь зацепится и перетянет нить к другим мирам и т. д. Цепь[353] – эволюции. Непонятной.

9 марта 1947

Воскресенье. Утро перед походом за книгами. Остановка. Один. Радио – орган. На стене перед глазами то же трио: Лютер, Цецилия, Фауст. Все от земли – неизвестно куда.

Мучительно это дело – на конце жизни сознавать, что «Ich bin Klug als je zuvor»[354]. Прежнее чувство барона Мюнхгаузена, пытающегося извлекать себя за косу из болота. Знания, понимания даны или развились только в пределах, необходимых для борьбы за существование. Дальше этого не прыгнешь. Тьма, седьмое измерение. Приходится покориться и с этим умирать. Ничего не знаем. Или наоборот, знаем, что ничего?

16 марта 1947

Вчера слушал Aze’s Tod[355] Грига – матушку вспомнил.

23 марта 1947

Ночью удивительный сон: в Ленинграде над Дворцовой площадью поднимается вверх гигантская бронзовая статуя св. Петра. Достигнув огромной высоты, велением какого-то мрачного голоса бронза начинает стремительно низвергаться вниз. На полдороге тот же повелительный голос, ее останавливающий. Голос указывает, что св. Петр может принести пользу и действительно статуя начинает вести сверху антирелигиозные речи. Потом снился Петер Прингсгейм, гостиницы и прочая сонная чепуха. «Питерский» сон.

А в голове заседание у т. Сталина. ‹…› В этом беспорядочном кино впечатлений, мыслей, наблюдений трудно остановиться. Кружится голова.

В радио – Шуберт.

Собираюсь на охоту за книгами. А в душе отлагаются кристаллы философии совсем материалистической и совсем печальной, потому что и «я» стало временным облачком.

2 апреля 1947

Бывшее 20 марта. День ангела. По-прежнему в памяти давнишняя картина, когда мне было года 4. Комната в Никольском переулке, рядом с кухней, с дощатыми некрашеными полами. В окно сад с вишнями и сиренью. Я в кроватке с веревочными решетками. Старое мартовское солнце играет на пологе кровати. Подходит матушка, целует, поздравляет. Потом (в позднейшие годы) ходили с нею к ранней обедне к Николе Ваганькову служить молебен. Церковные поздравители. Просфора. Потом подарки.