Проснулся, как всегда теперь, с больной тяжелой головой и с мыслью об идеальном человеке, совершенно забывшем о себе, настоящем «святом». И в памяти нашел только матушку. Сейчас ее уже давно нет. Умерла она вовремя, не пережив Александры Ивановны и Николая. Я не знал другого человека, в такой степени отбросившего себя самого: постоянный труд. Помню старое время, лет 45 назад. Ходит часа в 4 утра с керосиновой лампой по дому, хозяйничает – для семьи, для других. Дети. Бог. Кладбище. Такое ясное и простое отношение к другим. Никогда никаких пересудов, сплетен. Ее жизнь – непрестанный, всегдашний труд для других. Никогда отдыха.

И смерть, в сущности, такая легкая, такая естественная. Других таких людей не встречал. Это и есть разрешение всех «мировых загадок». Во мне так мало этого осталось.

25 мая 1947

Духовное окостенение. ‹…› А самое главное – философия «сходящихся и расходящихся облаков» (в сущности – Лукреций). Прошлого – нет, умерших – нет. Неужели это – жалкий итог.

Слишком высоки высоты, на которые задираюсь «для себя». С этой точки зрения жизнь возможна, но не для себя.

Сейчас пойду за книгами.

1 июня 1947

…я в оцепенении от постепенного «самоохлаждения». Все – чужое, преходящее. Не нужен сам себе. Умереть готов каждую минуту. И как будто бы все так ясно, противно ясно. А на самом деле не так это. Главного люди, по-видимому, совсем еще не поняли.

3 июня 1947

Ленинград – роскошный гроб.

15 июня 1947

…головная боль и полное ощущение машинности. Личность, я, свое совсем исчезли. Даже удивительно. Как солдат, готовый, что вот убьют.

‹…› Воскресенье, на столе ландыши цветы. Ходил за книгами. Канарейки (или соловьи) у кого-то щелкают в клетке около Арбатской площади. Но отдых никакой. Собираюсь ложиться спать. Болит голова. Радио из Рима.

26 июня 1947

…ясное чувство растворения, исчезновения «я». Осталась скверная, надломленная, измученная машина.