Снова приходится повторить – почва выбита из-под ног и чувствую себя мухой, которая может прилипнуть к листу или еще как-нибудь исчезнуть каждую минуту.

‹…› Слышен из радио Моцарт. На стене Кранах, Рейтерн на синем фоне, уютная бронзовая чернильница, но мир пуст. Вспоминаю первые проблески сознания. Мир полный приманок, с несомненным хозяином – богом, такой прочный, незыблемый. Сейчас мираж, туман, из которого можно уйти каждую минуту. Смерти кругом кажутся такими простыми и само собой разумеющимися.

10 октября 1948

Вчера ночью [шел] по Дворцовой набережной тихой, пустынной, чистой с дворцовыми громадами, с суровой Невой и петропавловским шпилем, с Летним садом. Город оторвался от людей и живет своей собственной трансцендентной жизнью. В Москве совсем не то. Там все органически срослось в весьма неприятное целое.

31 октября 1948

Усталость, а главное – такая ясность во взгляде на себя как на скверную машину. ‹…›

На улице мокрый снег.

В душе полная неустойчивость и неуверенность в завтрашнем дне. Был в Художественном театре и вспоминал, как 47 лет назад сидел с мамой на «Слепых» и «Юлии Цезаре». Все ушло. Все пустяки. Но и сегодняшний день скоро станет пустяками. Пыльный вихрь.

5 ноября 1948

Все больше убеждаюсь, что не похож на остальных. Оторвался от жизненных, земных нитей, самолюбия, собственничества и пр. Какой-то чисто созерцательный дух. Вижу, с ясностью вижу то, чего другие не замечают. Самое важное – обман сознания и такое ясное чувство, что все философия. Мюнхгаузен, извлекающий себя за косу из болота.

21 ноября 1948

Сон: Николай в гробу, просыпающийся, протирающий глаза и в ужасе вскрикивающий.

28 ноября 1948

Прошлое, свое, покойники так же просто, как засохшая трава, скелеты Иван-чая и чертополоха. ‹…› Безнадежность, безразличие, апатичность, готовность умереть каждую минуту. И кажется, что это у всех.

5 декабря 1948