6 октября 1950

Сегодня пришлось сообщить Иоффе А. Ф. о необходимости его отставки. Так грустно, тяжко. Перед глазами пролетели 40 лет с тех пор, как первый раз студентом увидал Иоффе, молодого, талантливого, задорного физика, казалось, с бесконечными перспективами. Тогда был Рождественский, Эренфест, Игнатовский, Иоффе. Двое первых – самоубийство, третий расстрелян, Иоффе – не знаю, хороший или плохой это конец. Я здоров, но существую, как тень, готовая каждый момент без сопротивления растаять.

8 октября 1950

Нужен бы творческий толчок, подъем. Нет его. В душе пусто, бездарно, бездарно и безнадежно.

Этого никогда еще в жизни не было. Несмотря на все удары, всегда надеялся, всегда смотрел вперед. Главное – полная потеря веры в себя самого.

21 октября 1950

…у меня сердечные боли, возникающие от лестниц и без них. Если бы я не ожидал смерти со спокойствием, я бы, вероятно, волновался. Но неприятности только от боли.

Был припадок в ГОИ и дома. ‹…› Мыслей у меня никаких. Вместо них сердечные боли. Сижу среди старых картин, смотрю на свою старую фотографию с матушкой и Николаем. Tempi passati[400]. Все разлетается, как дым. В точном смысле слова.

22 октября 1950

Ездили по комиссионным магазинам и книжным лавкам. Дождь. Хочется уткнуться в кресло так, чтобы никто не видал. Мыслей нет.

23 октября 1950

Смотрят как на калеку. На елисеевскую лестницу в Оптическом институте поднимаюсь, отдыхая через каждые пять ступеней. ‹…› Питер, как всегда, кажется декорацией. Особенно Университет, вечером с освещенными окнами словно вырезанный из картона.

24 октября 1950

Поездка в Колтуши[401], переданы Академии. Дрессированные мыши, несчастные дрессированные птицы и обезьяны ‹…› По-прежнему чувствую себя калекой. Трудно сказать, временно это или finis[402]. Против последнего ничего не имею, потому что чувствую себя дрессированной на условных рефлексах мышью.