21 июня 1950

В окно белая ночь со своим мертвенным холодом и бледностью, превращающими улицы в Помпею, а людей в выходцев с того света.

25 июня 1950

Полно цветов, клубники, земляники. Бегает маленький Сережа, в которого ум влезает все больше.

А я искалеченный, еле дышу, проверяю «вступительное слово», смотрю журналы, впереди Энциклопедия, бездарные казенные рукописи. Деквалифицируюсь, глупею, слабею. Философия? Павловская. Сегодня во сне ни с того ни с сего Цезарь Кюи в генеральском мундире. Где-то, стало быть, в недрах мозговых покоился. Вторая сигнальная система.

Будущее? Совсем туманно и совсем не заманчиво.

2 июля 1950

Почти всю неделю, днем и вечером перед глазами наполненный зал Дома ученых. Ломятся как на футбол. Физиологическая сессия. Утром (через многие часы) на сетчатке рельефные отпечатки человеческих лиц с глазами и ушами. (Это давнее мое наблюдение.) Многие сотни павловских систем, машин с условными рефлексами и сигнальными системами. Впечатление многоголовой бездарности. Вспоминаю 40 лет назад, «Благородное Собрание», 12-й съезд естествоиспытателей, я – студент первого курса – распорядитель. В задних рядах на эстраде. Павлов вроде седого льва. «Естествознание и мозг», новые обещающие, гениальные слова, которые тогда плохо понимал, но чувствовалась «молния». А сейчас бездарная, аморальная толпа без новых мыслей.

9 июля 1950

Перед глазами постоянная картина: 86-летняя Вера Павловна, потерявшая разум, но живая и крепкая. Жизнь без здорового сознания, без надежды его возвращения. Жизнь ничего не стоящая, мучительная для окружающих. Здесь на Мозжинке двухлетний Сережа. Сознание на том же уровне, но растущее. Я сам – в середине между этим концом и этим началом.

17 июля 1950

В состоянии прострации. Отпускного настроения пока нет. Каждую минуту и здесь боюсь телефонного звонка или тревожной машины.

19 июля 1950

Странное, машинное состояние. Говорю, хожу, читаю, сплю. Но все механическое, трафаретное, словно не я, а кто-то другой за меня делает. Мечтаю о творческом прорыве этой стенки. Без него существование тягостное, розы не розы и вся прелесть летнего сада, неба, дали пропадает.