С самим собой и в равновесии только в лесу с елками, снегом и дятлами да в темноте в комнате под одеялом. Машинное бытие в инкубаторе становится нетерпимым.

4 января 1951

Бесшумно падает снег. Солнце через снежный туман. Снег скрипит. Гудит за лесом паровоз. Это романтика, начавшаяся еще на фронте в 1914 г. Тогда поезд казался несбыточной мечтой, увезет куда-то в рай. Вот и сейчас невольно эти гудки за лесом напоминают о каком-то будто бы рае.

7 января 1951

Ходил сейчас часа 1 ½ по лесу. Тепло, перед оттепелью. Идет густой снег. В старом еловом лесу молчаливая музыка падающего снега. За лесом паровозные гудки. Вспоминается Ваганьково кладбище. Почему, в самом деле, впечатлениям не жить долго, долго, может быть, бесконечно. Живут же они в памяти у меня больше полстолетия и живут, как «живые». Достаточно зажмуриться, встает двор в домике на Никольском переулке с собакой Героем, с тополями, с дворницкой, с каретным сараем, садом с вишнями и жасмином, забором, на котором в возрасте 4–5 лет стоял и смотрел, как привозили раздавленных на Ходынке. Воспоминания связаны с мозгом. Есть ли conditio sine qua non[407]? Ходил по лесу, думал о больших физических вопросах. Ничего мы еще не знаем. Атомы, люди – производные сложные образования чего-то, о чем и понятия не имеем.

Сегодня старое Рождество. «Минувшее проходит предо мною».

8 января 1951

Вчера, занявшись «Воспоминаниями», заглянул в свои дневники 1909 и 1910 гг. Не понравились они мне. Хаос, схоластика, снобизм, глупые стихи. Под этим впечатлением прошел и вечер. Хотелось бы жизнь прожить иначе.

Сегодня опять гулял, опять болело сердце. Опять гудели паровозные гудки, как на Ваганьковском кладбище. ‹…› Смотрю каждый день кино, и в сущности каждый день одно и то же.

9 января 1951

Вернулся с прогулки. Заблудился. Снег последних дней закрыл привычные дороги. В том «сердечном» состоянии, в котором сейчас нахожусь, заблудиться страшновато. Сидел на оснеженных сосновых пнях, выжидая, пока сердце несколько успокоится. Через леса и кустарники выбрался[408].

К анализу памяти.

Вернулся тут к писаниям воспоминаний. И вот развертываются в памяти большие страницы с многими мелкими подробностями о событиях, виденных 45–50 лет назад. Можно, конечно, пустить кинокартину, снятую полвека назад, для этого нужно только, чтобы она сохранилась и был проекционный аппарат. Но где то место в человеческом мозгу, полностью изменившемся за 50 лет, для хранения всех этих картинок более тонких и сложных, чем кинокартины? Эти картины памяти вовсе не отпечатки «сгущений» – это сложный комплекс понятий, слов, наблюдений, мыслей. Но замечательно вот что. В этих «картинах памяти» почти не осталось ничего личного. Ни самолюбия, ни восторгов, ни ненависти, ни любви. «Добру и злу внимая равнодушно», память разворачивает эти картины прошлого с поразительной глубиной, реальностью. По этим картинам можно читать и даже рассматривать их «в лупу». Целого эти картины не составляют, они разрозненны, эти листы, произвольно завязанные в общую папку.