У Вавилова были излюбленные философские метафоры, особенно часто употреблявшиеся в те или иные периоды. Одна из главных в поздних дневниках – крайне материалистическая по своему духу метафора человека как автомата, машины, механизма. «С каждым днем яснее автоматизм и механичность людской истории» (15 августа 1943). «Люди кажутся машинами ‹…› „я“ – только нефть и бензин в эволюционной машине» (17 октября 1943). «…все яснее и яснее человеческий автоматизм. Автоматы. „Я“, „свободной воли“ на копейку и больше „на закраску“» (17 февраля 1944). «…страшная философия людей-машин, от которой не могу освободиться» (1 мая 1944). «…ужасающее просвечивание механической сущности всего происходящего» (11 апреля 1945). «Самое несомненное, становящееся час от часу очевидностью – человеческий автоматизм, манекенство. Люди – предметы с костяными, скелетными шарнирами, желудком и пр. частями. Сознание, „свобода воли“ – хитрая механика, приложенная к обычным автоматам, наполняющая их самолюбием, самосохранением. По каким-то неведомым причинам или для каких-то неведомых целей живые автоматы должны сохраняться, размножаться» (17 июня 1945). «Сегодня мне в качестве президента-патрона показывали ‹…› фильм „Солнечное племя“ про жизнь пчел[450]. Страшная картина. Уютные строители сотов, убийцы трутней и маток оказываются в конце концов совершенно невменяемыми машинами. Операции, как будто бы свидетельствующие о доброй воле, уме, эстетике, все оказывается машиной. Экстраполяция на нас совершенно очевидна. Страшная картина, так же, как поэма Лукреция. // А может быть, в этом ничего страшного нет? Чем худо быть летящим камнем, сознающим, созерцающим свое падение и неспособным его изменить?» (20 октября 1945). «…наше бытие – это комбинация „автоматики и механики“» (28 октября 1945). «Чувствую, что „свое“, „я“ постепенно исчезает, остается машина, вполне „объективная“, с которой можно сделать что угодно» (22 июня 1947). «…так ясно, что человек только „леса“, потребляемые для постройки чего-то. В сущности „петрушка“, исполняющая роль, но очень сильно автоматизированная» (7 июля 1947). «Ясное ощущение себя машиной, на которой „кто-то“ работает. „Я“, сознание – обман и пустота» (25 октября 1947). «Философский фон: полное чувство автомата без „свободы воли“. Мной двигают, сознание не известно к чему. Психология, душа, ум, даже вера в Бога – средства в борьбе за существование, затеянной природой» (6 июля 1948). «И удовольствия и горе – все автоматика. Человеку давно пора смириться, понять это. Жизнь и смерть будут простыми» (19 июля 1948). «В какой-то, во всяком случае очень большой, доле человек „телефон-автомат“, сознающий происходящее, но все же действующий автоматически» (3 октября 1948). «Усталость. Автоматизм. Все кажется машинами, у сознания диспетчерская роль» (30 января 1949). «…пренеприятно чувствовать себя сознающим автоматическим телефоном» (20 марта 1949). «…неотвязчивая философия, это настоящий, глубочайший материализм. Но есть два вида материализма. Один „материализует“ внешний мир, но не касается „я“. Это „я“ имеет материалистическую основу, но оно такое, как есть, как надо, анализировать его не надо, ему надо подчиняться. Отсюда все жизненные стремления и стимулы. Другой материализм, когда само „я“ подвергнуто полному анализу, ясна его эфемерность, случайность. Такой второй материализм <нрзб>. Это болезнь, и самая страшная болезнь. Нет стимулов, нет смысла. Как удержаться и как жить?» (18 июня 1949). «[„Я“] – странная машина, которая должна сделать свое дело и замениться другой» (14 августа 1949). «Жизнь кажется скверной механикой, сознание – надувательством „природы“» (18 сентября 1949). «…через меня и вообще через людей говорит „природа“, как из автомата спрятавшийся фокусник» (22 ноября 1949).