В рассуждениях поздних дневников идеалистические мотивы также возникают довольно регулярно. Иногда это явно отголоски прежних размышлений. 29 июня 1915 г.: «…отчего я не одна чистая кристаллизованная душа, холодная, как лед, далекая и бесстрастная, как небо» – спустя почти 30 лет, 18 октября 1942 г.: «Иногда хочется быть духом бесплотным, летающим всюду и на все смотрящим». Но в целом, по сравнению с «материалистическими» размышлениями и переживаниями, в поздних дневниках к «идеалистическому дискурсу» может быть отнесено очень небольшое число записей.

4 апреля 1940 г. в рассуждении о памяти и об исчезновении всего субъективного со смертью человека Вавилов задается вопросом «Не объективнее ли или, вернее, несомненнее это субъективное всего объективного?». В уже неоднократно цитировавшейся записи от 18 февраля 1941 г. с панпсихистской/пантеистической программой и с опасением: «Мысль материалистов, но которая, пожалуй, может и не довести до материалистического добра» – Вавилов, перебирая варианты соотнесения сознания и материи, обдумывает «реальное бытие сознания и призрачность остального». 17 июля 1944 г. признается: «Все время сознание релятивизма относительно себя самого. Для себя – чуть ли не все, центр, узел мира, солипсизм».

4 мая 1945 г. Вавилов пишет: «Все сильнее и яснее становится мысль об особом условном психологическом, символическом мире, на который до сих пор внимания не обращал». 17 июня 1945 г. он предполагает (с сомнением), что все же «верны платоновские идеи». Правда, позже, 16 июля 1950 г., высказывается о Платоне уничижительно: «Сегодня прочел „Тимея“. Бездарно. Материализм наоборот. Психея двух– или трехэтажная, созидающая все до кишок. Конкретное без выдумки, без остроумия, без предугадывания». Идеализм Платоновского извода (по советской классификации – «объективный») Вавилову явно не по душе.