Сообразил: это заплутал в чужих трех соснах — подъездах явный иностранец. Необычно одетого тоже потянуло ко мне: «Ду ю спик инглиш? — вырвалось отчаянное и с жутким французским акцентом. — Тут никто не говорит ни на одном языке…» Еще бы, откуда? Я ответил скромно, что, мол, йес. «А по-французски?» — догадливо осведомился необычный пришелец уже на языке Мольера. И я снова ответил утвердительно, вспомнив анекдот про двух затерявшихся в сибирской тайге французских космонавтов, задавших эти же два вопроса случайно встретившемуся лесорубу. Тот ответил точно так же, как и я, утвердительно: мол, да, говорю, только добавив: «Но фигли с этого толку?»

В данном конкретном случае толк был. Незнакомец радостно, будто отыскал друга, сообщил мне, что вот уже полчаса ищет квартиру мадам Майи, она известная русская этуаль — звезда балета, но в Париже другая система нумерации домов, это было абсолютной правдой, и он совершенно в нашей запутался.

Я сразу понял, что ищет французский щеголь народную артистку СССР Майю Михайловну Плисецкую. Провел его во второй подъезд, а он еще попросил меня подержать цветы — ну и тяжеленные! Аккуратно и как-то очень профессионально причесал седоватые волосы. Видно, волновался. Я попросил знакомую лифтершу доставить французского гостя на этаж к Плисецкой и ее интеллигентнейшему мужу композитору Родиону Константиновичу Щедрину. Но бдительная, честь ей и хвала, лифтерша переспросила: «А это хто?» И пришлось осведомиться у взволнованного пришельца о его имени-фамилии. «Меня зовут Карден, месье Пьер Карден», — представился великий кутюрье в белоснежном костюме.

Как хоронили Сталина

Как хоронили Сталина

Эти демонстрации вот уже сколько лет чередой проходят перед моими глазами. И окнами тоже. Порой кажется, будто и живу на митинге, ибо стал непременным свидетелем всех шествий по улице Горького, теперь — Тверской.

Больше всего мне, тогда четырехлетнему, запомнились похороны Сталина.

Иногда мне не верят: как вы (ты) можете это помнить? Но я-то помню и точно. Иногда всплывают такие детали, что даже дожившая до 1998 года мама удивлялась: точно, правда, а я об этом забыла.

Неужели можно забыть похороны вождя?

В стране глубокий траур. Родители, отправляясь на работу, строго-настрого приказали няне сидеть со мной дома и не высовываться даже во двор: как бы чего не вышло. Поток людей, рвавшихся к Колонному залу, где стоял гроб с телом, все увеличивался. Но крестная вышла со мной в переулок Садовских (ныне Мамоновский), выбралась на запруженную улицу Горького, схватила меня, закутанного, в охапку и попыталась присоединиться к тогда еще не обезумевшей, как понимаю теперь, толпе.