Почему-то вспомнились нюрнбергская тюрьма с камерами и памятник кролику, вокруг которого мы бродили с Никласом Франком. Кажется, теперь кролики всю жизнь будут ассоциироваться у меня с нацистскими преступниками и тюрьмой…

Мы с Хёссом снова сидели на балконе. И мне, конечно, очень хотелось расспросить его о том, кто такие «они», – те, кого он опасается и кто заставляет Анну-Марию трепетать и прибегать к конспирации, а еще хотелось сразу же заодно разузнать о том, почему Райнер решил впарить мемориалу Яд Вашем вещи своего деда и почему он вообще их хранит (к примеру, Беттина Геринг избавилась даже от фотографий своего родственника, разорвав их все). Возможно, существует какая-то взаимосвязь между двумя этим вопросами?

– Когда и как ты узнал, кем был твой дед? Кто тебе об этом рассказал, родители?

Райнер, устроившись на балконе, кивнул, дав понять, что понял вопрос, щелкнул зажигалкой, затянулся.

– Я не буду говорить название интерната – юристы мне не советовали, Анна-Мария тоже. Потому что могут проблемы возникнуть. Но это очень известный интернат. Многие высокопоставленные родители сдавали туда своих детей. Я в седьмом классе, одиннадцать-двенадцать лет. Вечером с соседями по комнате мы залезли на кухню – открыли окно и набрали себе еды на выходные. Слишком есть хотелось. Короче, мы попались. Нас повели к директору, и тот в наказание поручил нам две недели в свободное время работать в саду.

– Жестко.

– Нет-нет, – очаровательно и вместе с тем как-то отстраненно улыбнулся мой собеседник, – это была типичная воспитательная мера, надо сказать, очень мягкое наказание. Мы пришли в сад, а садовник получал от директора список с фамилиями, и мы должны были отмечаться – пришли, мол. Три-четыре часа в день на протяжении двух недель нам надо было подстригать газон, обрезать ветки у деревьев. То есть выполнять весьма легкую для нашего возраста обязанность. В общем, я вдруг заметил, что товарищей моих послали полоть грядки, а меня послали делать самую тяжелую работу – убирать сухие ветки, помогать садовнику переносить бревна. – Руки Хёсса – обе – принимали участие в его рассказе. Правая, с сигаретой между кончиками указательного и среднего пальцев, постоянно находилась в движении, сея вокруг себя пепел. Левую он то ставил на ребро на столе, то сжимал в кулак. – Я поранился несколько раз, но садовник не обращал на это внимания. Я еще подумал, может быть, я больше всех провинился в этой нашей вылазке на кухню. Прошло четырнадцать дней, и моим товарищам сказали, что они больше могут не приходить на эти работы. Меня же не отпустили. Я просил директора, в чем дело. Директор сказал мне, что садовник жалуется, – я, мол, работаю плохо, веду себя нагло, обманываю его, короче, я – плохой мальчишка. Я – плохой, хотя делал ту же работу, что и мои товарищи. И мне пришлось работать в саду где-то шесть–восемь недель, не меньше. И вот это уже было жестко…