Дома я захотел Тоню приласкать, но она вывернулась из моих рук, сказала:

– Не будем!

– Да чего ты ломаешься? Все ж случится все равно.

Тут уж она вызверилась, но в этот раз трусиха победила в ней злючку. Она только нахмурилась, потом сказала:

– Я пойду почитаю. Мне нужен для этого покой.

– Вечный покой сердце вряд ли обрадует, вечный покой – для седых пирами-и-ид!

Она не хлопнула дверью, аккуратно ее за собой закрыла, но ощущение возникло такое, что хлопнула.

Делать мне было нечего: мертвая мать, и мелкий черт, и бандитские разборки, и сужденная мне девчонка, которую никак не трахнуть, а ведь все равно бывают моменты нестерпимой скуки, когда плюешь в потолок и думаешь – жизнь проходит зря.

Вечером попытался позвонить Антону. Кто-то трубку поднял. Я сказал:

– Давай поговорим. Ладно?

Я не слышал дыхания, кто бы ни был на другом конце провода, он отвел трубку ото рта – полная тишина.

– Да мне даже не нравится она. Я думаю, она ужасная, и тебе бы развестись с ней, потому что у тебя будут проблемы из-за этой шалавы. Зачем тебе такая шалава нужна, а? Скажи ты мне, чего тебе вообще от нее надо? Да не будет она тебя любить! Не будет! Я, кстати говоря, волнуюсь за тебя. У тебя, по случаю, нет муравьев в голове? Знаю, как звучит. Но помнишь же, чего у нас теперь творится. Вот и думай, что правда, а что бредятина. Ты мне скажи, тебя муравьи в голове не беспокоят? Антоха, ну поговори ты со мной!

Тот, кто так тихо меня слушал – выслушал меня до конца и положил трубку.

Это могла быть Арина, это мог быть Антон.

– Ну и пошли вы оба, – сказал я гудящей трубке.

Юрка приехал в первом часу ночи. Тоня, совершенно мертвая и бледная, вышла встретить его, как я понял – чтобы нагреться. Он уже тогда приехал какой-то нервный, взмокший. Я подумал: он не поправился. Может, перед делом не хотел расслабляться, не знаю.

– Юра, я рада, что ты приехал, – сказала Тоня. – А что случилось?

– А, – сказал я. – Это я забыл – я еду сегодня его поохранять.

Она посмотрела на меня, прищурилась.

– Тебя там могут убить.