Проснулся я оттого, что Тоня растолкала меня уже теплыми лапками.

– Виктор! Ты сказал разбудить тебя через три часа! Три часа прошло!

– Ну да. Пора собираться к отцу, подожди, звякну в отделение только, чтоб на охрану передали.

Тоня яичницу пожарила, я звякнул в дурку, фотки собрал, как отец просил, вафель и печенек кое-каких из дома взял, и двинули мы в дурку.

Батя ничего был. Не так суперски болтал, как утром по телефону, медленно говорил, иногда путая слова. Я все представлял иглу, которую мать загнала в его мозг. Мне навязчиво хотелось попросить врача отправить его на рентген – но с такими закидонами меня бы самого тут оставили. Да сказала Тоня, все равно такую иглу не увидишь.

А батя тыкал в фотки и называл имена людей, о которых я прежде и не слышал. Может, он путал их, не знаю, но почти о каждом что-то рассказал, и о родичах наших дальних, с которыми не общались тысячу лет, и об однокашниках своих.

Мы с ним долго просидели, почти все отпущенное время – только когда закат пошел, батя фотки отложил и стал смотреть на то, как солнце садится – кожа его стала от этого рыжей.

Перед уходом я погладил его по голове, как ребенка. Когда мы вышли, Тоня сказала мне:

– Тебе не стоит волноваться. Если ему приснился отец Антона или виделся дух – это еще ничего не значит. Я думаю, это скорее тебе предупреждение.

Я сказал:

– Да я не волнуюсь. Это жизнь. Всякое бывает.

– Я вижу, что ты переживаешь.

– А что значат муравьи в голове, ты мне лучше скажи?

– Я с таким не сталкивалась. Но, как филолог, могу предположить, что насекомые в голове, как вообще что-то чужеродное в голове, могут символизировать мысли. Или безумие.

– Мне очень помог комментарий филолога.

В метро она все зевала – настоящая, живая девочка. Вдруг я сказал ей:

– Сукин я сын.

Она не услышала.

– Повтори!

– Сукин я сын! – Бабулька рядом с нами на меня скосила глаза. – Не мне в обиду! Но это так!