Отсмеялись, короче. Она и говорит:

– А тебе от меня чего надо, Вить? Сам в меня вцепился. Чего требуешь от меня?

Тут я уж вспылил.

– Я не требую уже от тебя ничего! Ты труп! Все, баста! Умерла так умерла!

А она мне:

– Тогда чего ты со мной разговариваешь?

Тут смотрит мне в глаза она – черт, и как смотрит – волчьи глаза эти ее. Схватила меня за руку и говорит:

– Ты – мой. Чтоб ты ни делал, куда б ты ни поехал, хоть в Африку, хоть к черту на рога.

Теперь, как бы сильно она ни сжимала мне руку – не больно было. Но глаза эти ее – терпеть не могу. И вот я смотрю, а изображение в зрачках у нее – мое собственное да кухоньки – перевернуто.

И вдруг я понял, что никогда этого раньше не замечал, но оно всегда было – оттого и взгляд ее волчий пугал. Все в нем чудовищно неправильно.

Гляжу в глаза ее, и мне кажется, что сейчас у меня фляга и свистнет. Вот натурально – я сойду с ума. И гул этот в голове, и, да, ощущение, что бьется там что-то, живое, совсем иное, и жужжит гулко.

Тут вспомнил одну небольшую хитрость – я же рис собрал как раз на этот случай. Раз – в карман, достал и порвал пакет, и рис на пол ссыпался. Мать тут же кинулась на колени, зерно собирать.

– Вот так, – сказал я.

Она зашипела.

– Поработай, – сказал я, пошел к раковине, взял вымытую Тоней миску из-под салата и поставил на пол.

– Сюда собирай.

Потом я вытащил банку с рисом и высыпал ее всю.

Она не смотрела на меня, рисинку к рисинке прибирала.

Я сказал:

– Зачем тебе вообще сыновья были? Ты ж не любишь никого.