– Беги готовь.

Она скинула ботинки и пошла мыть руки, но у двери в ванную замерла. На кухне сидела мать моя – во плоти. Так близко и ясно, так по-настоящему я не видел ее с отпевания. То в толпе, то из окна, то змеей в раковине, то тенью в коридоре, то колесом – но не так.

Она просто сидела за столом и поедала песочное печенье – без эмоций, явно не чувствуя вкуса, механически, как молотилка крошит зерно.

Опять подумал: а может и моя фляга усвистела?

Я сказал:

– Чего тут сидишь? Это не сон.

Она продолжала есть печенье.

Я отстранил Тоню, затолкнул ее в ванную и пошел к матери. Я услышал щелчок задвижки – трусиха. Взял табуретку, подтянул ее, сел.

Печенье в вазочке лежало – это Тоня для красоты положила, желтое, как пальцы матери моей.

– Ну? – сказал я. – Излагай.

Она молчала. Я тоже взял себе печенье, откусил, и крошки в ладонь посыпались.

– Ну? Я жду.

Волчьи глаза ее глядели в темноту коридора.

– Что там?

Тут она, наконец, заговорила.

– Симпатичная девка, да?

Я увидел во рту у нее остатки нитей, которыми его зашивали.

– Будешь с нею жить? – спросила мать. – Ты всегда был у меня любимым сыном.

– Ой, да гонишь ты все.

– Нет, правду говорю, – сказала мать, хотя со всей очевидностью она лгала.