– Повод был. И даже не один, – твердо сказал доктор. – Самоубийство было тщательно спланировано и имело четкую цель: подставить Дроздову и тем самым определить ее судьбу на многие годы вперед.
– Но для чего это было нужно Дворецкой?
– Месть. Такое короткое и емкое слово. Этим все сказано.
– Хм! За что же Дроздовой такая немилость? Что же она успела натворить за эти три месяца, чтобы вызвать на себя гнев всемогущей Вероники Дворецкой?
– Анастасия ничего не натворила. Правда кроется в давней семейной истории, которую я и намерен вам рассказать.
– Да. Только я не намерен ее слушать! – произнес прокурор и, обращаясь к суду, заявил: – Обвинение больше не имеет вопросов к свидетелю и просит суд не принимать к сведению данные, сообщенные господином Пироговым при допросе. Он, должно быть, плохо себя чувствует и не отдает отчета своим словам и поступкам.
– Помнится, вы недавно утверждали, что он здоров, как бык, – усмехнулся судья.
– Беру свои слова обратно.
– Знаете, здесь вам не детские игры: хочу говорю, хочу забираю слова обратно. Делаю вам замечание.
– Прошу прощения, ваша честь.
– У защиты будут вопросы к свидетелю?
– Конечно, – Елизавета даже подскочила на месте от нетерпения.
– Протест, ваша честь, – опомнился прокурор. – Свидетель был вызван по ходатайству обвинения.
Судья недобро улыбнулся.
– Не заставляйте меня разъяснять вам закон, – попросил он обвинителя. – Сторона защиты имеет с вами равные права. Адвокат, ваши вопросы?
Прокурор тяжело опустился на стул…
– О какой семейной истории вы ведете речь? – спросила Дубровская.
– Это случилось давно, еще до рождения Анастасии. Тогда, когда ее мать, молодая перспективная балерина, повстречалась с неким господином