Глаза ошарашенного ученого широко раскрылись за очками, губы выкатились, как у золотой рыбки, пока он хватал слова. Официант молча поставил перед нами по миске с золотой каймой. В каждой была пара круглых жареных кусочков, залитых соусом Морне. И снова еда перевесила все.

– Первое блюдо! – объявил Янош. – Quennelles des brochet. Великолепные рыбные кнели – если точнее, муслин, – на подушке из грибного дюкселя.

– Что за рыба-то хоть?

– Brochet. Как это по-английски? Щука!

Легкие и бархатистые кнели напомнили мне фаршированную рыбу в «Карнеги-Дели». Только еще с сырным соусом Морне.

– Замечательно, – сказал я.

– Рецепт отца владельца, вариация оригинального творения Эскофье[237]. – Сабор промокнул губы салфеткой. – Мне интересно знать имя этого священника. А также его руководителя.

– Уж не сомневаюсь. – Я подмел остатки вареных щучьих кнелей. – Может, мы договоримся.

– Я работаю над новой книгой. О том, что происходит у меня под носом здесь и сейчас. Я не могу предложить достойной компенсации. Только удовлетворение от разоблачения древнего преступления.

– Найди Цифера – и мы в расчете. Я расскажу все, что знаю.

Сабор сложил фотографии и убрал во внутренний карман пиджака.

– Понимаю. Значит, теперь мне необходимо cherchez l’homme[238]. – Он достал кошелек и извлек из него визитку. – Вот. Если пожелаешь со мной связаться.

Я осмотрел визитку Сабора. Между его именем, целым рекламным баннером из академических аббревиатур сверху и адресом с телефонным номером вдоль нижнего края одно тисненное слово провозглашало: «Филолог». Я положил карточку в сумку.

– Теперь знаю, кому позвонить, когда захочется говорить на латинском покрасивше, – сказал я.

– Покраси́вее, – шепнул Янош.

Я уже был сыт по горло его выпендрежем и пробормотал «Похренсивее», чтобы он заткнулся.

Мы допили вино. Помощник официанта – басбой – унес пустые миски в тот же миг, когда из-под земли выросли официант и сомелье. Хореография обслуживания была плавная, как в танце. Наш официант пришел в белом фартуке под смокингом. У него было накрытое серебряное сервировочное блюдо, и он поднял крышку-купол с драматическим жестом, явив идеально зажаренную утку с хрустящей кожицей древесно-коричневого оттенка.

– Superbe![239] – восторгался Сабор. – Следи внимательно, Джонни. La préparation du canard au sang[240]. Великолепный и макабрический момент кулинарной драмы.

Басбой подкатил к столу тележку под белой скатертью. На ней было что-то вроде жаровни или мармита с крышкой и гигантское серебряное устройство с большим вентилем сверху. Венгр вернулся в свою стихию – разглагольствовал о еде. Изо всех сил стараясь его игнорировать, я смотрел, как официант поставил сервировочное блюдо и принялся за утку. Отрезав грудку и ноги, он распотрошил и четвертовал тушку. Печень приберег, а все остальное, включая сердце и остальную требуху, сбросил в, как я понял только теперь, огромный пресс и вращал большое колесо сверху, чтобы смять кости, кишки и прочее со слышным хрустом. В сотейник заструились кровь и соки органов.