С мучительным усилием он отстранялся от Аннегре и замечал в кулисах Одетту. Тяжкое ежевечернее испытание. Напрасно он готовился к нему заранее, напрасно повторял: «Сегодня не та, которая меня любит». Он всегда ошибался. На его равнодушное прикосновение вдруг доверчиво раскрывались влажные, нежные губы, и он, потрясенный, окончательно терял голову. Что произошло? Равнодушная красавица сложила оружие? Или они вдвоем затеяли игру и издеваются над ним? Но какая из них отвечала ему? Когда он отваживался на объятие в фургоне, девушка тут же сердито сдвигала брови. Но кто: Грета? Хильда? Он жалобно спрашивал и слышал в ответ: «Аннегре». Девушка исчезала со смехом, замиравшим на самой высокой ноте, как вокализ. Днем они обе были неуловимы. Только вечером он мог подойти к одной из них — вечером, когда битком набитый зал в напряженной тишине следил за каждым его движением. Вечером он играл пародию на то, что было его жизнью. Каждый день. Он умолял Одетту изменить скетч.

— А ты читал газеты? — осведомилась Одетта.

Газеты стопкой высились на стуле, развернутые на заметках о спектакле. От заголовков кружилась голова: «Альберто взбудоражил Брюссель»… «Необыкновенная парочка»… «Вызов законам природы»…

Дутр пытался настоять на своем.

— Убери хотя бы корзину!

— Почему?

— Шпага, кровь… неприятное зрелище!

— Что ты так разнервничался? Боишься на самом деле ее заколоть? А другого эта шлюшка и не заслуживает!

В гневе Одетта не стеснялась в выражениях. Но она не только гневалась, у нее бывали и приятные минуты. Они наступали, когда Одетта считала выручку: деньги плыли рекой. После завтрака она вписывала колонки цифр в толстый гроссбух, смакуя анисовую или бенедиктин.

— Так! Так! Недурно!

Сунув карандаш за ухо, она потягивалась и прибавляла:

— «Бьюик» продадим. Никудышная колымага. Уровень, малыш. Не забывай: главное — уровень.

Она подписала контракт с «Электрой» в Париже. Вторую половину дня она проводила в обществе мужчин, которые раскатисто хохотали и курили сигары. Днем и ночью ей звонили по телефону. Она возвращалась после разговора, подняв на лоб очки и что-то бормоча. Владимир тем временем перекрасил фургоны. Они стали желтыми с черными полосами — «Семья Альберто». Все вместе напоминало цирк, и весело было каждый раз пробираться через стайку любопытных мальчишек, прежде чем оказаться у себя. Весело было слышать, с каким почтением здоровались билетерши: «Добрый вечер, господин Пьер». Весело было иметь все больше карманных денег и, остановившись перед витриной, думать: «Если захочу, могу войти и купить». Дутр чувствовал: сон продолжается. Все давалось слишком легко. И стало еще странней и нелепей, чем раньше. Взять хотя бы девушку, которую запирают до вечера в фургоне. В то время как другая — впрочем, нет, та же самая — бродит где-то по городу, пытаясь возместить себе вчерашнее заточение. А еще через несколько часов — лучи прожекторов, жаркая театральная тьма и пленница, привязанная к стулу и ждущая его поцелуя. И в конце концов — спасительная веревка, веревка профессора Альберто. Только профессор по ней никогда уже не спустится…