— Ja… Jawohl…[7]

— Ты знаешь, как я тебя люблю?..

Его осаждали самые непристойные видения. И невольно он оглядывался по сторонам, боясь слов, которые готовы были сорваться у него с языка. Он не узнавал себя. Но потом успокаивался. В конце концов они играют в игру — что тут такого? Он уже не мучился, не робел, справившись с неодолимой застенчивостью, приклеившейся к нему, словно маска. Он говорил, говорил, делая вид, что показывает ей памятники, колонны, дворцы. Она смотрела на него светлыми-светлыми глазами, внимательно вслушиваясь в торопливую звучность неведомых слов. Он замолкал и, словно бы испугавшись, отстранялся от нее.

— Ja.

— Идиотка! — злился Дутр. — «Ja! Ja!» Если б ты только видела, какое дурацкое у тебя выражение лица! Тебе никогда не говорили, что лицо у тебя дурацкое и глаза словно после пятновыводителя?! Ты глупа, как гусыня, моя бедняжка!

Он шепотом оскорблял ее, а она прижималась к его боку. И вдруг все зло уходило. Он чувствовал себя невинным и добрым. Наклонялся и целовал ей руки.

— Знаешь, мне не очень-то нравится наше ремесло. Оно развинчивает мне нервы. Если б ты была одна… Если б я был уверен, что люблю тебя… тебя или твою сестру!

Она выслушивала его монологи, полуприкрыв глаза и всегда попадая в такт его шагам с безупречным чутьем танцовщицы. Признания шепотом освобождали его от наваждений, ставших привычкой. Он повел свою спутницу на набережную, к Сене: созерцание текущей воды успокаивало расходившиеся нервы.

— Знаешь, чего бы я хотел…

Он попробовал заглянуть в себя поглубже, что-то понять и наконец сказал неуверенно:

— Может, я стал бы садовником… или полевым сторожем… Земля, лес, они всамделишные!

Зло усмехнулся и подбросил доллар.

— Сын профессора Альберто!

Обнял Хильду и прибавил:

— Сегодня с красоткой номер один, завтра с красоткой номер два.

На следующий день он вел Грету к площади Сен-Мишель или по Люксембургскому саду и был влюблен не меньше, чем накануне. И говорил ей столь же рискованные вещи. Что поделать? Он жил во сне, сон становился все несвязнее… Иногда он обнимал Грету за плечи, останавливался и смотрел на нее.

— Послушай, должно же быть между вами хоть какое-то различие… Отметина… родинка… Только не отвечай мне все время: «Ja, Ja», а то я не выдержу и ударю!

Девушка сдвигала брови и шевелила губами, как глухонемая.

— С собачонкой и то было бы легче! — злился Дутр.

Грета зачастую отвечала ему, что-то многословно объясняла, размахивая руками.