Дутр бродил по улицам, наблюдая за своим отражением в витринах. Это отражение, возможно, и было настоящим Дутром. Ведь никто на самом деле не сможет определить, где лицо, а где изнанка. Дутр подбрасывал свой доллар. Орел. Решка. Орел. Liberty. Наконец, чтобы ни о чем больше не думать, он покупал полдюжины галстуков или серебряный портсигар.
Работал Дутр с четырех до шести. Теперь руки у него порхали так, как хотелось Людвигу. С особым шиком он работал с картами. Они струились у него между пальцами длинными лентами, словно склеенные.
— Тяни!
Одетта отрывалась от своих счетов и протягивала к картам руку с кольцами чуть ли не на каждом пальце.
— Король! Тяни еще!
Дутр подсовывал ей все того же короля, хотя Одетта мгновенно включалась в игру и внимательно следила за ним.
— Мошенник! — смеялась она.
В эту минуту им было хорошо вместе. Он весело смеялся, она трепала его по щеке.
— Вот посмотришь… Париж, — шепнула она однажды. — Если и там у нас будет успех, у нас будет все…
Она замолчала, увидев Владимира. Он пришел за подносом с обедом для пленницы.
— Кто сегодня сидит? — спросил Дутр.
— Хильда.
Одетта рассмеялась.
— Хильда, Грета! Никак не могу их различить. Шлюшкам нравится морочить голову. Сделать бы одной татуировку.
Дутр снова спрятался в свою скорлупу.
— Присмотри, чтобы не облопалась, — распорядилась Одетта. — Что одна, что другая, только и заботы, что о жратве. Могли бы тренироваться, учить французский. Нет, целыми днями пирожные трескают.
Дутр вышел на улицу. В сумерках загорались театральные рекламы. Сияли афиши. Справа от входа в театр улыбалась Аннегре. Слева он, Дутр. Она — золотоволосая, с ярко накрашенными губами… А он… Он видел только ее губы. Еще несколько часов, и губы ее то ли плотно сомкнутся, то ли покорно приоткроются ему навстречу…
Здесь его сон мог принять дурной оборот, но ему было не справиться с притягивающей его бездной. Больше он ей не противился. Не рассуждал. Его околдовала темная пропасть с белеющей пеной лиц. Еще и еще раз придется преодолевать