— Хорошо, хорошо, я все понял, — обрывал ее Дутр.

Радостная приподнятость первых дней уступила место глухой ярости. Интересно, что пересказывали друг другу сестрички, ложась спать? Дутр представлял себе, как они обмениваются признаниями и прыскают от смеха в подушки. Сам он подолгу лежал с открытыми глазами и задавал себе все тот же вопрос: «Какую же из двух?» И понимал, что как только заполучит одну, захочет другую. Наваждением для него была всегда другая — отсутствующая, пленница, двойник. Прогулка с одной из них едва начиналась, а он уже терял терпение.

— Ну, посмотрим, на чем мы остановились позавчера? Вчера я пытался поцеловать твою сестру. Сегодня попытаюсь поцеловать тебя. Логично, не так ли?

Девушка старалась понять, отчего он вдруг рассердился, почему так больно сжал ей руку. Он придвинулся к ней, она его оттолкнула.

— Как хочешь, — сказал он. — Посмотрим, что будет завтра. Я уверен, твоя сестра завтра будет сговорчивее.

Но он был уверен, что и завтра, и послезавтра будет все то же самое, потому что завтрашняя девушка будет точь-в-точь такой, как сегодняшняя. Желая себя приободрить, он иногда думал: «Девушка одна и та же. Я должен поступать так, словно их не две, а одна. Но что от этого изменилось бы?» Наступал час обеда. За стол они садились вчетвером: Одетта напротив Дутра, Хильда слева от нее, Грета справа. Если только не… Дутру казалось, что длится сеанс магии, что одна из девушек — его иллюзия, что когда-нибудь они сольются в одну, как шарики, число которых он то увеличивал, то уменьшал, манипулируя ими, пока наконец не превращал в один. Девушки разговаривали, ели, и он возвращался в реальность.

Реальность? Но есть ли она? Вот он слушает их. Они говорят одинаковыми голосами. Одинаково улыбаются. Одна напротив другой, они кажутся отражениями друг друга. Разве что волосы у Греты чуть золотистее? Разве что лицо Хильды чуть-чуть уже? Но изменилось освещение, ярче вспыхнуло солнце, и волосы Хильды стали золотистее, а Грета похудела. Дутр опускал глаза и ел, не говоря ни слова. Когда девушки болтали с Одеттой, он чувствовал себя иностранцем. Но он даже не спрашивал у матери, о чем они говорят. Их разговоры были ему неинтересны. Когда Одетта разговаривала с ним, реквизитом становились девушки — два идеально выполненных, возбуждающих страсть манекена. Нет, Дутр предпочитал прогулки по Парижу. Он мучился, видя рядом с собой одну из сестер, но когда он видел их вместе, ему не хотелось жить. Пусть бы хоть одевались по-разному! Он заговорил об этом с Одеттой, но она в ответ только пожала плечами.