— Ты что? Уснул? Когда я махну рукой…
Пора! Дутр поднимается. Владимир уже на своем посту. Одетта заперла на ключ оба фургона. Одно привычно следует за другим. А Пьер чувствует, как нарастает в нем дрожь напряжения. Последний взгляд в зеркало гримерной. Оркестр наигрывает модную мелодию. Пьер останавливается у выхода в фойе.
— Полный зал, — шепчет ему билетерша.
Дутр сжимает и разжимает пальцы. Он с удовольствием задушил бы ее.
V
V
Париж. Зал «Электра». Публика валит валом. Восторженные отзывы в прессе. Фотографии во всех иллюстрированных журналах. Одетта отводит журналистов в сторону, пока Владимир провожает по двору мюзик-холла в машину ту из сестер, которой нельзя показываться… Потом они садились в машину все и отправлялись в Сен-Манде, там на опушке Венсеннского леса стояли их фургоны. Одетта запретила девушкам бродить по городу в одиночестве, и Дутр сопровождал ту, которой было позволено на этот раз дышать свежим воздухом. Одетта жила под страхом разоблачения, ежесекундно опасаясь неосторожного шага.
Для Пьера настали томительно-волнующие дни. Со своей хорошенькой спутницей он без устали бродил по Елисейским полям, поднимался на Бютт, любуясь в ласковой апрельской дымке на золотящуюся даль с колокольнями и куполами. Он открыл для себя, что может говорить девушке все что угодно, потому что она не понимает по-французски. Он останавливался, обнимал ее за талию.
— Хильда!
— Ja, ja!
На этот раз он угадал, и оба они рассмеялись, взволнованные неожиданной игрой в жмурки посреди людной улицы, без повязки на глазах.
— Я люблю тебя, Хильда… Ты красивая… Ты мне очень-очень нравишься…
Она смотрела на его шевелящиеся губы, потом пытливо вгляделась в лицо, стараясь понять, серьезно он говорит или шутит. Тогда он привлек ее к себе и, похлопывая по плечу, стал повторять в такт:
— Ты — Хильда… ты — красивая…
Он очертил в воздухе силуэт своей спутницы. «Красивая… очень красивая». Она рассмеялась. Он пытался поцеловать ее в шею, в ухо, возле губ, но от поцелуев она уворачивалась.
— Nein… verboten…[6]
Он продолжал игру на другой манер. Обняв ее за плечи и слегка прижимая к себе, он с самым почтительным видом говорил ей вещи столь непристойные, что невольно вздрагивал сам. А что, если она даст ему сейчас пощечину — здесь, под самым носом у полицейского! Но она тихонько кивала головой.