— Что ты на меня смотришь?

— А почему бы мне на тебя не смотреть?

На этом перепалка кончалась. Оба замолкали, будто боялись сказать что-то непоправимое. Дутр принялся за учение. Учил он немецкий. Сам, как мог. Слушать, как Одетта ссорится с сестричками, и не понимать, что она им говорит, стало ему невмоготу. Он спрашивал у Владимира, как произносить слова, и странные они вели возле верстака разговоры — полуфранцузские, полунемецкие. Кончилось тем, что Дутр поверил Владимиру самое сокровенное.

— Плохо, — сказал Владимир и похлопал себя по голове. — У тебя… солнечный удар… безумие!

И как человек чрезвычайно добросовестный, перевел:

— Närrisch… Richtig![11]

Närrisch так Närrisch. Но раз он не мог увидеться с Гретой, он решил ей написать. С помощью словаря Дутр принялся составлять любовные записки — детски-трогательный лепет. По вечерам он просовывал их в левое окошко фургона, зная, что под ним стоит кушетка Греты… А что, если записки подбирает Хильда? Ничего! И тут они могли помочь Дутру в достижении желанной цели. Главное, чтобы они не терялись. Дутр получил этому подтверждение: он опустил записку, и в ответ из окна вылетел бумажный шарик. Он развернул его в постели и прочитал под одеялом при свете электрического фонарика. Письмо было подписано: Грета. По отдельным словам Дутр туманно предполагал, что значит та или иная фраза, но в целом, даже с помощью словаря, не мог расшифровать письма. Он долго не засыпал, держа письмо в руке, словно заряженный пистолет. Потом не выдержал, соскочил с постели и в пижаме побежал к пикапу, где ночевал Владимир.

— Это я, Влади. Нет, ничего не сломалось… Вот только хорошо бы перевести письмо.

Владимир зажег лампу, поднес записку к глазам и, шевеля губами, начал ее читать.

— Ну что?

Владимир продолжал читать, ни слова не отвечая. По движению его глаз можно было понять, что он возвращается назад, перечитывая предыдущие фразы.

— Господи! Да скажешь ты наконец?

Владимир вернул письмо, качая маленькой лысой головой.

— Плохо! — сказал он. — Двое их, вот в чем штука.

И скрестил указательные пальцы как клинки.

— На это мне наплевать, — закричал Дутр. — Она меня любит?

Он шумно дышал, будто готовясь защищать свою жизнь. Владимир словно бы взвешивал все «за» и «против», перед тем как принять непростое решение.

— Она… — начал Владимир, — не простая штучка… не доверяет.

Он произнес вслух немецкие слова, подыскивая подходящие слова по-французски. Наконец, отчаявшись, но желая все-таки выразить суть ситуации, он сделал непристойный жест. Дутр разорвал письмо в мелкие клочья и швырнул их в лицо Владимиру.