— Зачем? Зачем она это сделала?! — закричал Дутр. — Ты же понимаешь, теперь…

Какое он испытал унижение! Щеки его вспыхнули, кулаки сжались. Как же он был смешон! «Он называется неделька… семь дней… Вспоминай каждый день». Как же смеялась над ним Грета! Слова любви превратились в жалкую трепотню, страстные объятия опошлились…

Когда они все вчетвером уселись за стол, различить сестричек было невозможно. У каждой на правой руке сиял браслет. Обе они смотрели на Дутра невинными голубыми глазами, но за их простодушием сквозила ирония. Дутр предпринял последнюю попытку. Одну из сестричек он повел в парк Монсо.

— Liebe? Хильда?

— Ja… Auch… Kuss…[10]

И голосом старательной ученицы очень серьезно сказала по-французски:

— Грета… рассказала мне…

Дутр вздрогнул.

— Кто тебя выучил французским словам?

Он не стал дожидаться ее ответа и отправился домой один. Так ей и надо! Пусть сама разбирается. С него хватит, всего хватит — сестричек, дурацкого ремесла, всего! Он пил перно, ему хотелось напиться, потом хозяин выставил его за дверь, потому как Дутр развлекался тем, что растворял в воздухе сдачу, которую возвращал ему официант. Одетта устроила ему скандал. Позже ему казалось, что она даже дала ему пощечину. От спектакля у него в памяти остались странные картины, какие остаются от ночной дороги, время от времени освещаемой вспышками фар. Он проснулся больным, усталым, недовольным. «Что ж такое я натворил?» И ничего не сделаешь. И выхода нет. «Но почему я не имею права любить этих девушек?! — рассвирепел он. — Имею, но не обеих же разом, я же не чудовище. Значит, какую-нибудь одну, с какой повезет. Но и это невозможно! Она все расскажет сестре, чтобы ту унизить. А чем это лучше свидетеля, живущего у вас в спальне? — Но тогда что же делать? — Господи? Да ничего! Что тут сделаешь?»

Он подошел к Владимиру, занятому смазкой пикапа.

— Влад, ты обучил сестричек французскому?

Влад, сунув руки в карманы брюк, медленно шевелил ими, стараясь вытереть, потом протянул Дутру мизинец, и тот не без брезгливости его пожал.

— Привет! Так ты им даешь уроки?

— Владимир не очень… Владимир плохо говорит… Но малышки славные… Они тебе по вкусу…

— На будущее оставь их в покое! Ясно? И потом, может, будешь говорить по-человечески? Я по горло сыт вашей мешаниной! Сыт! Сыт! По горло!

Дутр бродил по аллеям Венсеннского леса, заглянул в одно кафе, потом в другое. За обедом он неприязненно молчал.

— Я никуда не пойду, — сообщил он Одетте, когда сестрички отправились в свой фургон, где пленнице предстояло просидеть до вечера.