– Но как… – мямлит Дагни.

Эльза лишь качает головой. Затем протягивает руку и гладит Биргитту по мокрым волосам. В обычном случае бедняжка пришла бы в бешенство от чужого прикосновения, но сейчас она напрочь не реагирует на него.

Ее голос снова начинает набирать силу. Каков промежуток между схватками? Уже невелик… Самое большее четыре-пять минут. Времени почти не осталось.

– Этого я не знаю, – говорит Эльза. – Но у нее уже отошли воды. Нам надо спешить.

Сейчас

Сейчас

Я все еще сижу на полу, когда Макс входит в кабинет медсестры.

– Алис? – говорит он; сейчас его голос не дрожит.

– Я здесь.

Я держу фотографии в руке. На верхней из них остался отпечаток моего большого пальца; он явно виден на глянцевой поверхности.

Свет, падающий в комнату с улицы, уже начал меняться, становиться теплее и мягче. Он пытается проникнуть во все углы комнаты и заставляет блестеть осколки стекол, оставшиеся в оконных рамах. Когда я поднимаю глаза на Макса, он кажется мне красивее, чем выглядел в резком свете утреннего солнца, несмотря на глубоко посаженные ввалившиеся глаза, рану на подбородке и грязную одежду, болтающуюся на его худом теле, как на вешалке.

– Посмотри, – говорю я апатично и протягиваю ему обнаруженные мною снимки.

Их всего четыре. Два резких, два мутных. На них новорожденный ребенок. На первых двух видно, что его уже вытерли, но следы чего-то темного по-прежнему заметны на пухлых ручонках и одной маленькой полной ножке. На одном из четких снимков малыш голый и снят сверху. На втором он находится в объятиях Эльзы, чье лицо видно вплоть до линии волос. На этой фотографии она где-то на тридцать лет старше, чем на той, которую оставила мне бабушка. Глаза у нее запавшие, рот еле выделяется на бледном лице.

Примерно так сейчас выглядит Макс, если присмотреться. Да и я наверняка тоже.

– Кто это? – спрашивает Макс слегка растерянно. Он стоит за моей спиной; его тень падает на меня, когда он наклоняется посмотреть снимки.