Мы рождены войной и воспитаны на её легендах. Любой из нас с детства знал, что каждому поколению отводится одна большая война, и всё, что ты должен в жизни — это дождаться её и встретить достойно.

Я приставил дуло к голове и замер, стараясь выровнять дыхание, чтобы нажать курок мягко, как снайпер. Но курок окаменел и не двигался.

Я опустил руку. Нет, Шелехов, стреляться надо легко, как в театре. Поднимаешь ствол и жмёшь курок, не раздумывая, словно рассекаешь воздух рапирой. Ты слишком стараешься.

Я снова задержал дыхание и приставил дуло к виску, чувствуя податливость курка. Через долю секунды он снова окаменел, словно заклинил, но я не ослаблял хватки, давил и давил, сжимая зубы, чувствую последние миллиметры жизни.

Выстрел настолько оглушительный, что кажется беззвучным: просто сильный удар изнутри, как взрыв петарды, салют. Последнее, что я помнил — как мягко, почти угодливо земля приняло моё тело, приняв его анатомическую форму.

Но я не исчез. Лёжа в темноте, я слышал звук воды, её сытое хлюпанье где-то за моей головой. Показалось? Я прислушался.

Я вдруг понял, что даже после смерти мне хочется пить, и это выглядело издевательством. Я пошевелил ногами и обнаружил, что они у меня ещё есть. Перед моим лицом лежал застрявший между травинок берёзовый лист, маленькая чумазая канарейка. Я коснулся виска, и почувствовал лишь тяжесть стали. Я по-прежнему сжимал в руке пистолет. Голова была цела, звук, как обычно, существовал только в моей голове. Но у меня не было времени обдумывать все аспекты посттравматического синдрома, спровоцировавшего эту галлюцинацию: слишком хотелось пить.

Я сунул пистолет за пояс, переложил телефон Эдика в карман, оставил рюкзак и на четвереньках пополз в сторону, откуда доносился звук. Звук настолько возбуждал, что я поднялся и стал прыгать на одной ноге, хватаясь за деревья.

Когда за оврагом открылась блестящая кромка воды, я окончательно потерял контроль, доскакал до обрыва и ссыпался с него кувырком, прокатившись по песчаному склону до влажной грязи внизу. Лёжа на животе и тычась лицом в муть у берега, я не мог понять, река это или озеро. Я лишь слышал сладкие переливы и ощущал ледяную прохладу на языке. Вода впитывалась в меня через каждую пору, и я так долго целовался с ней, что напрочь сбил дыхание. Напившись, я откинулся на спину, булькая животом, и смотрел в небо с кучевыми облаками, похожими на снежных орков: жуткие, клоунские гримасы приветливо плыли надо мной.

И в чём смысл стреляться здесь, в зоне, когда можно выползти на открытое место, дождаться вертолёта, ареста, допроса. А потом предложить смыть мою несуществующую вину настоящей кровью. Неужели Рыкованов откажет мне в этой последней радости? Кто знает, может быть, я ещё повоюю. Я ещё повоюю.