– Отпустите его – или это сгорит!

Гоготнула одна, потом другая, затем кто-то ахнул, и женщина завопила:

– Стой!

Голос Хильды, повторивший это слово, прозвучал совсем близко. Стайка ведьм, окруживших меня, замерла, и Хильда сама прижала лезвие к моей шее. Я тоже застыл: малейшее движение – и ледяная сталь рассечет мне глотку.

И лишь когда вокруг установилась абсолютная тишина, мне удалось понять, что происходит.

Макгрей стоял в центре зала, зажав книгу под мышкой, и той же рукой целился в кучку ведьм. В другой руке у него была свеча, и он держал ее в опасной близи от пергаментных страниц – в такой, что края их уже успели почернеть.

Даже в тот момент, будучи в руках у орды душегубов, готовых вспороть мне брюхо, какая-то часть моего разума невольно переживала за судьбу той книги. Под ее обложкой, между кожей и древесиной, были письма и заклинания. Доказательства истинного происхождения королевы Виктории. Наш единственный шанс избежать той грозной участи, которой она нам желала.

Безмолвие затянулось, но внезапно его нарушил взрыв оглушительного, безумного хохота. Хильда сильнее прижала кинжал к моей шее, и я, сам того не желая, тихо заскулил.

– Отдай нам это! – приказала она – голос ее прогремел, словно выстрел.

– Дайте нам уйти, – невозмутимо бросил в ответ Девятипалый.

Хильда схватила меня за волосы и, оттянув мою голову вбок, поднесла тонкое лезвие к моему глазу – до него оставалось не больше дюйма. Я не мог отвести взгляда от иглоподобного кинжала, неподвижного, готового прон-зить свою цель.

– Сожжешь ее, и он умрет! – сплюнула она. – А потом и ты.

Я заставил себя посмотреть на нее – взбешенную, заматерелую, с морщинами под глазами, говорившими о том, что лишений на ее долю выпало немало. Сами ее глаза, исчерченные сосудами и навыкате, как у змеи, пылали яростью, испепеляя Макгрея.

– Сожгу это, – сказал он, осторожно ступая в нашу сторону, – и умрешь ты. А с тобой – и все твои шавки. Твой братик об этом позаботится.

Макгрей поднес свечу к книге, золотистое пламя уже лизало края пергамента. Ведьмы ахнули, а я снова заныл – Хильда поднесла кинжал еще ближе. Кончик лезвия, острый как игла, теперь был настолько близко, что ресницы мои задевали его, когда я моргал.

Я сглотнул, голова моя была в ужасном напряжении, дыхание – отрывистым, паническим. Я старался сохранять неподвижность, опасаясь, что из-за дрожи сам случайно напорюсь глазом на кинжал.