— Мне стыдно. Я не люблю болеть. И Марию не ругайте, пожалуйста, это я попросила ее ничего не говорить.
— Мне стыдно. Я не люблю болеть. И Марию не ругайте, пожалуйста, это я попросила ее ничего не говорить.
— Я немедля еду за доктором.
— Я немедля еду за доктором.
— Нет!
— Нет!
— Вам нужен доктор и тогда вы поправитесь.
— Вам нужен доктор и тогда вы поправитесь.
— Мне уже лучше. — Она поспешно села. — Я уже почти поправилась. Завтра совсем хорошо станет. Только вы не уходите, пожалуйста!
— Мне уже лучше. — Она поспешно села. — Я уже почти поправилась. Завтра совсем хорошо станет. Только вы не уходите, пожалуйста!
И Палевич не ушел. А на следующий день пани Наталье стало хуже, жар усилился, а сухой кашель отбирал у бедняжки последние силы. Доктор, которого Аполлон Бенедиктович привез из соседнего местечка[1] — пан Охимчик куда-то запропастился, и даже панна Тереза не знала, куда он подевался и когда вернется — прописал порошки и обтирания, хотя предупредил, что дело более чем серьезно. Это Палевич и сам видел, но когда доктор предложил привести священника для последнего причастия, Аполлон Бенедиктович с трудом сдержался, чтобы не наорать на врача. Да как ему в голову мысль пришла о том, что Наталия может умереть?!
И Палевич не ушел. А на следующий день пани Наталье стало хуже, жар усилился, а сухой кашель отбирал у бедняжки последние силы. Доктор, которого Аполлон Бенедиктович привез из соседнего местечка
— пан Охимчик куда-то запропастился, и даже панна Тереза не знала, куда он подевался и когда вернется — прописал порошки и обтирания, хотя предупредил, что дело более чем серьезно. Это Палевич и сам видел, но когда доктор предложил привести священника для последнего причастия, Аполлон Бенедиктович с трудом сдержался, чтобы не наорать на врача. Да как ему в голову мысль пришла о том, что Наталия может умереть?!
А ей час от часу становилось все хуже и хуже. Священника привез Федор, сам, без приказу, и Аполлон Бенедиктович, сидя перед запертой дверью, за которой свершалось одно из великих таинств, тихо ненавидел Федора за эту его инициативу. Священник связывал госпожу Камушевскую со смертью, а ей нельзя было умереть. Ну никак нельзя, без нее жизнь теряла смысл, а еще Палевич поклялся: если она выживет, чудом ли, врачебным ли умением, не суть важно, но, если выживет, то он ее не отпустит, ни за что и никогда. И плевать на людей, на разницу в возрасте, на разницу в положении. Плевать на все, пусть только выживет.
А ей час от часу становилось все хуже и хуже. Священника привез Федор, сам, без приказу, и Аполлон Бенедиктович, сидя перед запертой дверью, за которой свершалось одно из великих таинств, тихо ненавидел Федора за эту его инициативу. Священник связывал госпожу Камушевскую со смертью, а ей нельзя было умереть. Ну никак нельзя, без нее жизнь теряла смысл, а еще Палевич поклялся: если она выживет, чудом ли, врачебным ли умением, не суть важно, но, если выживет, то он ее не отпустит, ни за что и никогда. И плевать на людей, на разницу в возрасте, на разницу в положении. Плевать на все, пусть только выживет.