Дверь приоткрылась, и отец Амвросий тихим торжественным голосом позвал:

— Аполлон Бенедиктович, войдите, пожалуйста.

Первая мысль: она умерла, но Палевич затолкал ее поглубже. Не умерла и не умрет, пока он здесь. Наталью нельзя было назвать бледной — ее кожа приобрела тот неприятный серо-желтый оттенок, указывающий на тяжелую болезнь, а глубоко запавшие глаза не блестели. Аполлон Бенедиктович даже не был уверен видит она его или нет. Отец Амвросий жестом указал на стул, стоящий у ложа больной. Палевич послушно сел.

— Добрый вечер. — Ее голос походил на шелест листьев, потревоженных ветром.

— Добрый вечер, пани Наталья.

— Мне очень жаль, что я доставляю вам неудобства. Но скоро это закончится, я хотела сказать, что вы… Вы свободны от своего предложения. Мне не нужно было заставлять вас. Это было неприлично.

— Пани Наталья, да что вы такое выдумали! Вы — самая красивая, умная, очаровательная, образованная девушка, которую мне когда-либо приходилось встречать!

Она улыбнулась, и щеки загорелись болезненно-алым румянцем смущенья.

— Спасибо. Мне еще никто не говорил столько хорошего. Но не надо врать, я же понимаю, я все хорошо понимаю. Я хотела невозможного, хотела быть счастливой. С вами я бы стала счастливой, с вами я чувствовала себя… защищенной.