— Вот негодяи! — воскликнул Ортуньо. — Впрочем, меня удивляет не это, а то, что они не сожгли эти документы. Хотя да, было бы слишком подозрительно, исчезни у них сведения почти за половину учебного года. И страницу не вырвать, они пронумерованы… Церковь привыкла заметать следы так же бесцеремонно, как это делали фашисты. Если уверены, что никто не свергнет вас с пьедестала, нет нужды уничтожать бумаги. Но они готовы на все, лишь бы избежать осуждения.

Ортигоса подумал, что, впервые увидев этот медицинский отчет, ощутил нечто подобное. Решившиеся на такой шаг тщеславны и высокомерны. Они считают себя неприкосновенными, всемогущими и непобедимыми. Мануэль сразу вспомнил о документах, сохранившихся со времен режима Франко: свидетельствах жестокости, испещренных такими же жирными черными линиями.

— Нам нужно знать, чего не хватает в этом заключении. Что произошло той ночью? — спросил писатель, понимая, что в его тоне звучит отчаяние.

Впрочем, Марио, похоже, этого не заметил. Он продолжал молча смотреть на экран телефона. Суса принесла кофе; Ортуньо положил в чашку сахар, размешал и сделал глоток. Мануэль попробовал свой — напиток был обжигающе горячим.

— В половине четвертого ночи меня разбудил брат Матиас. Он даже не дал мне одеться и прямо в пижаме потащил по коридору к келье Бердагера. Едва войдя, я понял, что случилось нечто ужасное. Монах лежал на полу без сознания в одной нижней рубашке, с красным лицом, весь в поту. Настоятель стоял рядом на коленях и пытался вернуть Бердагера к жизни, но тщетно. Шею покойника охватывал кожаный ремень — такие носили ученики церковно-приходской школы. Сначала я увидел мальчика постарше. Он стоял, вытянувшись по струнке, словно солдат, и смотрел на происходящее расширившимися от страха глазами. Еще один ребенок рыдал у стены, закрыв лицо руками.

— В келье было два мальчика? — спросил ошеломленный Ортигоса.

Марио кивнул.

— Муньис де Давила, — подал голос Ногейра. — Вот почему в отчете не было имени. Два брата, Альваро и Сантьяго, так?

Ортуньо бросил на него мрачный взгляд и снова кивнул.

— Мальчик поменьше, тот, что отвернулся к стене… Я увидел на его пижамных штанах пятна крови. Очевидно, он одевался в спешке и не заправил рубашку, но и она не могла скрыть эти страшные следы. Сначала я застыл на месте. Такое впечатление, будто я целую вечность смотрел на перепуганное лицо старшего ребенка, бьющегося в рыданиях у стены младшего и на тело Бердагера, лежащего на полу без штанов. Я не заметил, что брат Матиас исчез. Потом он вернулся, неся толстую веревку. Настоятель меня не видел. Он поднялся с колен, снял с шеи покойного кожаный ремень и швырнул его на кровать, затем взял веревку у Матиаса. И в этот момент заметил меня и сказал: «Отведи мальчиков в лазарет и займись ими. Не позволяй им ни с кем общаться. У них шоковое состояние, они несут бред. Бедняги наткнулись на труп брата Бердагера, который повесился на потолочной балке». И приор указал на потолок. Я начал было протестовать, но он оборвал меня: «Приказываю тебе молчать. Делай, как я сказал». И настоятель снова склонился над телом монаха и обернул вокруг его шеи веревку, а Матиас завязал ее. «Бердагер долгое время страдал от рака, который причинял ему такую ужасную боль, что бедняга потерял голову и решил положить конец своим страданиям. Двое учеников услышали шум, когда балка не выдержала, и тело упало на пол. Так все и было, верно, мальчики?» Старший ничего не ответил.