— В декабре восемьдесят четвертого старый маркиз и настоятель подписали договор купли-продажи, согласно которому земли, ранее принадлежавшие церкви, перешли во владение семьи Альваро. Сумма сделки была символической и составила одну песету.

— Они отдали аристократу земли в обмен на молчание.

Лукас воспринял эту историю ближе к сердцу, чем все остальные; его трясло. Священник налил еще одну порцию настойки и выпил ее залпом. Писатель озабоченно посмотрел на него. Глаза Лукаса увлажнились, он уставился в пустоту, видя что-то, лишь одному ему ведомое: воспоминания, слова, жесты, которые теперь казались зловещими. Ортигоса хотел утешить священника, но не мог. Рассказ Ортуньо разбередил его душу, словно пройдясь по ней плугом и вытащив на поверхность все, что скрывалось в ее тайниках. Мануэля снова охватили безразличие и апатия, и заглушенная было боль вернулась с новой силой. На него будто нахлынула огромная волна, насильно увлекая за собой, и писатель даже не понял, что плачет, пока слезы не затуманили его глаза. Он зарыдал так горько, что остальные совершенно растерялись и молча взирали на Ортигосу, придавленные мощным первобытным ощущением сопереживания чужому горю.

Сидевший рядом с Мануэлем Ногейра положил руку на плечо писателя — точь-в-точь как сделал тот накануне вечером. Лукас с блестящими от гнева и влаги глазами поднялся из-за стола, подошел к Ортигосе и обнял его. Марио старался сдерживаться. Он сжал кулаки от злости, а губы его превратились в тонкую полоску. Посмотрел на жену и ответил кивком на ее вопрошающий взгляд, затем протянул руку и сдавил ладонь Мануэля, который никак на это не отреагировал. Казалось, жизненные силы его покинули. Слезы безостановочно катились из глаз, потому что измученная душа больше не могла сдерживать чувства. Подсознательно писатель был даже благодарен этой эмоциональной буре, которая погрузила его в ступор и притупила восприятие.

Четверо мужчин плакали. Брат Ортуньо достаточно повидал в жизни, чтобы не обращать внимания на любопытные взгляды оборачивающихся на них клиентов. Суса выпроводила всех посетителей, опустила жалюзи и закрыла дверь. Внутри стало почти темно, горели лишь несколько лампочек над стойкой да падал свет из окна в задней части помещения.

Единственное, что помогает человеку забыть о собственной боли, — это страдания других. Ногейра взрастил внутри пожирающее его чувство вины, потому что превратился в того, кого сам презирал. Лукас даже не осознавал, какие ужасные события произошли в школе, где он учился, и теперь привычные воспоминания и образы приобрели пугающий вид. Ортуньо, ставший непосредственным свидетелем той кошмарной ночи, ожесточился и лишился своей веры. Прошлое, словно пожизненный приговор, не отпускало его.