Вот это была гонка так гонка! Я не потрудился проверить, ошибся ли Шард в своих подсчетах или недооценил скорость верблюдов, но, так или иначе, арабы постепенно его нагоняли: на четвертый день Дик Испанец, отойдя на пять миль назад, с так называемой шлюпки заметил на горизонте верблюдов и подал сигнал Шарду. Лошадей арабы с собою не взяли, как Шард и полагал. Ветер не стихал, у пиратов оставалось еще два вола (притом, если что, всегда можно было съесть шлюпку) и запас воды – достаточный, пусть и не безграничный. Но появление арабов явилось для Шарда тяжким ударом: стало ясно, что оторваться от врага не удастся, а более всего прочего Шард страшился пушек. С командой он своими опасениями не делился: напротив, шутил и смеялся, и уверял, что потопит всю шайку, не успеют они провоевать и получаса; однако ж он боялся, что, как только орудия подвезут на расстояние выстрела, пушечные залпы оборвут такелаж и выведут из строя рулевое управление – это только вопрос времени.

Но одно очко «Стреляный воробей» у арабов все-таки отыграл, к немалой своей пользе: враги не успели обнаружить корабль до темноты, и теперь Шард снова выслал вперед матроса с фонарем (чего не рискнул сделать в первую ночь, пока арабы были совсем близко) и благодаря этому ускорился до трех узлов. На ночь арабы встали лагерем, а «Стреляный воробей» прошел двадцать морских миль. Но на следующий вечер враги показались снова – и на сей раз заметили паруса «Стреляного воробья».

На шестой день арабы подошли совсем близко. На седьмой – еще ближе. И тут Шард увидел реку Нигер – прямо по курсу протянулась полоса зелени.

Знал ли Шард, что река эта на тысячу миль тянется через лес, знал ли про нее вообще; что у него были за планы или изо дня в день он жил так, как будто дни его сочтены, – этого капитан своим людям не рассказывал. Да и я, признаться, на сей счет остался в неведении – сколько бы ни прислушивался к разговорам подгулявших матросов в известной мне таверне. С каменным лицом, плотно сжав губы, Шард вел корабль проложенным курсом. Тем вечером пираты добрались до опушки леса, арабы разбили лагерь и стали ждать в десяти морских милях позади, и ветер слегка поутих.

На закате Шард встал там на якорь и не мешкая высадился на твердую землю. Сперва он разведал лес, немного походив по нему пешком. А затем послал за Диком Испанцем. Шлюпку подняли на борт несколько дней назад, когда поняли, что она за кораблем не поспевает. Ездить верхом Шард не умел, но он послал за Диком Испанцем и напросился к нему в пассажиры. Дик Испанец усадил его впереди седла, «перед мачтой – как простого матроса, стало быть», усмехнулся Шард, ведь к седлу по-прежнему крепилась мачта; и они галопом ускакали прочь. «Штормит», – отметил Шард, внимательно осматривая лес по пути, и в конце концов обнаружил место, где зеленая полоса сужалась до полумили: пожалуй, «Стреляный воробей» здесь прошел бы, если срубить два десятка деревьев. Шард сам пометил нужные, отослал Дика Испанца следить за арабами, а всю команду бросил на рубку этих двадцати стволов. Он подвергался страшной опасности: «Стреляный воробей» опустел, а враг ждал всего-то в десяти милях за кормой, но настало время для решительных действий, и Шард пошел на риск остаться без корабля в самом сердце Африки – во имя надежды на то, что им удастся-таки выбраться из пустыни живыми.