…В тот теплый июньский вечер ничто не предвещало беды. На рыбном базаре, как всегда, стоял гомон, торговля шла бойко, за пятак спорили до хрипоты, особо умелые выторговывали себе корзину кефали за копейки.

Банда ворвалась в город стремительно. Бабы-рыбачки, побросав товар, бросились врассыпную. Но и в домах укрытия не было. Отца Изи вытащили во двор и прямо на глазах застывшей от ужаса жены изрубили шашками. «Так тебе и надо, жид пархатый!» – глумились подонки. И кто глумился? Вадька да Сашок, с которыми он, Изя Плакс, вместе запускал голубей с этого самого двора.

В тот же день Плакс добился включения своей боевой группы в состав части особого назначения при губернской ЧК. Они три месяца гонялись за погромщиками по степям. Уже глубокой осенью на хуторе у Любашовки чоновцы зажали остатки банды в балке. Бой был жестокий и короткий. Вадьке с Сашком повезло, их не зарубили в бою, но на этом свете они не задержались. Израиль расправился с ними после боя. Его не смогли остановить ни командир отряда, ни начальник местной ЧК, которые грозили ему революционным трибуналом. Плаксу было все равно. Он стрелял и стрелял из маузера, пока в обойме не кончились патроны. Ненависть не утихла и после расправы – он был беспощаден к врагам.

Но однажды старый большевик – начальник уездной ЧК из Раздольной – вдруг потребовал сдать оружие. Он забрал и любимый браунинг, с которым Плакс не расставался, даже будучи засланным на несколько месяцев в Белую армию под именем поручика Михаила Розенкранца. Чекист просто выставил его за порог, сказав напоследок что-то о душе и высшей справедливости. Тоже мне, проповедник нашелся, кипел Плакс. Больше в боях он не участвовал, его посадили на писарскую работу.

Шло время, раны – душевные раны – постепенно стали зарубцовываться. Но по ночам он по-прежнему стрелял в Вадьку и Сашка, которые убили его отца. Мягкость друзей часто казалась ему трусостью, высказанные вслух сомнения и колебания воспринимались как предательство. Он горячился, доказывая свою правоту, не замечая, что друзей становится все меньше и меньше, а врагов – больше.

Трудно сказать, как бы сложилась дальше его судьба, но однажды на его имя пришел перевод в Москву, подписанный самим Дзержинским. В Москве началась другая жизнь. Плакс почувствовал, что выздоравливает. Вадька с Сашком больше не являлись ему в страшных снах, боль утраты притупилась, а работа в спецотделах Коминтерна окончательно привела его в чувство.

Первая командировка в Германию неожиданно открыла смысл слов старого чекиста. Тех самых – о душе и высшей справедливости. В Берлине влачили жалкое существование те, с кем он рубился в годы Гражданской войны. Душа этих людей тосковала по Родине, а высшая справедливость… Свершилась ли она, Плакс теперь не знал.