Следователь терпеливо молчал и ждал, пока она придет в себя. Мордастый и парень в пиджаке, действительно оказавшийся наркоманом, сидели в изоляторе, ожидая суда, но теперь ей было все равно.

Сонное отупение, владевшее ею в первые дни после трагедии, начало проходить. На смену ему наконец пришла боль, такая жгучая и нестерпимая, что от нее хотелось кататься по полу.

Перед глазами у Карины неотступно стоял Олег. Она подробно, в мельчайших деталях вспоминала встречи с ним, каждый их разговор, все репетиции, концерты.

Господи, ведь она даже не поцеловала его перед тем, как он сел в самолет! Не могла – рядом была Леля.

И во время последнего телефонного разговора молчала, как последняя дура, не сказала, как он дорог ей, что она жить без него не может, считает дни до встречи.

Карина так исступленно жалела о том, что не сделала, будто это несделанное могло что-то изменить, предотвратить случившееся несчастье, повернуть время вспять…

Капелла между тем начинала мало-помалу функционировать. Оркестр объявил новый набор и конкурсное прослушивание, хор стал репетировать.

Карине позвонила Любаша и спросила, собирается ли она выходить на работу. Та ответила утвердительно. Они договорились встретиться на следующей неделе.

Карина надеялась, что, начав работать, она хоть немного отвлечется, обретет покой, избавится от бесконечной, изматывающей боли и воспоминаний. Однако этого не произошло.

Едва она переступила знакомый порог, ее буквально затрясло. Все вокруг напоминало об Олеге. Длинный темноватый коридор, который перед репетициями наполнялся оркестрантами и становился тесным, гулкое просторное фойе, где Карина так часто сидела, дожидаясь, пока закончит работу струнная группа, маленький душный буфет, их любимый низкий и широкий подоконник, заменявший столик. Даже рогатая вешалка в углу кабинета Михалыча – Олег любил вешать на нее свою куртку.

Карина, стараясь не смотреть по сторонам, прошла в камерный зал, села за инструмент, поставила на пюпитр ноты, начала играть.

Руки не слушались, мазали мимо клавиш, нотные значки сливались перед глазами в неразборчивую пестроту.

Любаша всю репетицию терпеливо молчала, обращаясь с замечаниями лишь к хористам, только едва заметно морщилась при каждом грязном аккорде. Потом, когда спевка окончилась и зал опустел, она подошла к фортепьяно. Долго и внимательно глядела на Карину, наконец вздохнула и проговорила, слегка приглушив зычный голос:

– Иди домой. Придешь, когда сможешь, а так – толку нету.

Карина ушла и целыми днями сидела в квартире, выходя на улицу лишь затем, чтобы купить продукты.