– Влюблен? Вадим? – Карина не поверила своим ушам.

– Конечно. – Тамара грустно улыбнулась. – Дурачок, ни на кого не хотел смотреть, женщин водил на одну ночь, хорохорился, изображал из себя эдакого шутника-балагура. А сам… – Она махнула рукой. – Домой придет, бывало, мрачнее тучи. Звоню ему, а он и разговаривать не хочет. Скажет только: «Тошно мне, Тома», и трубку вешает.

Я и так, и этак к нему – мол, женись, вышиби клин клином или, хоть грех такое советовать, отбей Лелечку у Олега. Тем более слух ходил, они плохо живут, ссорятся все время.

А он в ответ смеется: «Дура ты, Томка, хоть и старшая сестра. Зачем мне жениться – чужую бабу видеть у себя под боком каждый день? Мне никого, кроме Лельки, не надо, а отбить ее не выйдет: она Олегом дышит, как кислородом. Оторви ее от него – задохнется».

«…Неужели он это знал? – мелькнуло в голове. – Понимал с такой точностью, так верно?»

– Бывает ведь на свете такое, – словно ей в ответ, проговорила Тамара. – Погиб парень, тронулся от своей любви. Вся квартира ее фотографиями увешана, и что самое удивительное: поссорится она, бывало, с Олегом, так Вадик это чувствовал. С работы возвращается никакой: «Этот козел, – говорит, – опять над Лелькой измывался».

«Откуда ты знаешь?» – спрашиваю.

А он – «Знаю. По глазам его вижу, глаза бешеные». Ему бы радоваться, что у них не ладится, а он страдал. А потом вдруг решился: «Будь что будет, я ей признаюсь. Просто так, безо всяких последствий, чтоб только не молчать больше».

Я-то дура, обрадовалась, думала, откроется он Леле, та его вдруг да пожалеет: сохнет ведь человек по ней, на руках носить будет, ни в жизнь не обидит. Не знала еще тогда, что она в положении.

– И он… сказал ей? – прерывающимся голосом спросила Карина.

– Да. Это было…

– В тот вечер, когда в капелле отмечали Новый год, – быстро подсказала она.

Тамара глянула на нее с удивлением:

– Верно. А ты откуда знаешь? – И тут же, не дождавшись ответа, заговорила снова: – Он ей все сказал, без утайки. Это у него давно, ничего нельзя поделать, борись не борись. А она… – Тамара горько усмехнулась, – молчала и улыбалась.

– Да, – едва слышно повторила Карина. – Молчала и улыбалась.

Перед ее глазами в деталях встал давний эпизод: украшенный колечками серпантина зал ресторана, музыка, шум. Леля, стоящая в углу, в серебристом длинном платье, со странным, рассеянным и напряженным лицом. Загораживающая ее от Карины широкая спина Вадима. Лелин смех, когда она вернулась к столику, непонятные, загадочные слова: «Вадик такой чудной, такой чудной».

Так вот что он тогда говорил ей! Вовсе не об отношениях Карины с Олегом. Теперь понятно, почему Вадим, зная правду, не выдал их Леле – он бы и под пыткой продолжал молчать, только бы уберечь ее от страданий, оградить от грубого вторжения тот хрупкий мир иллюзий, в котором она существовала.