Грант в изумлении уставился на своего помощника:

– Генрих Седьмой?! Зачем? Ему-то это зачем?

– Понятия не имею. Но я намерен все выяснить еще до того, как состарюсь. А пока вот вам кое-что, чтобы не скучать до того момента, когда Статуя Свободы принесет вам чай.

Он положил на грудь Гранту лист бумаги.

– Что это? – спросил инспектор, глядя на вырванную из блокнота страницу.

– То самое письмо Ричарда о Джейн Шор. Ну, я пошел…

Оставшись один в тишине палаты, Грант взял листок и начал читать.

Контраст между крупным детским почерком Кэррэдайна и торжественным стилем Ричарда Третьего показался Гранту весьма занятным. Но современный облик письма не заслонил очарования старины, которое Грант сравнил про себя с букетом хорошо выдержанного вина. В переводе на современный язык письмо гласило:

К своему великому изумлению, я узнал, что Том Лайном желает жениться на вдове Уилла Шора. Очевидно, он совсем потерял от нее голову и твердо стоит на своем решении. Прошу вас, дорогой епископ, пошлите за ним и попытайтесь отговорить этого глупца. В случае неудачи, а также если нет препятствий к этому браку со стороны церкви, я даю свое согласие, но велите ему отложить свадьбу до моего приезда в Лондон. Пока же я полагаю возможным освободить Джейн Шор по причине хорошего поведения и предлагаю вам передать ее на попечение отца или любого другого человека, которого вы сочтете подходящим.

Было очевидно, что письмо, как и говорил Кэррэдайн, составлялось скорее в грусти, чем в гневе. Грант поразился доброжелательному тону, в котором Ричард пишет о женщине, нанесшей ему страшный вред; его доброта и хороший нрав бросались в глаза. Ко всему прочему, Ричард не получал никакой личной выгоды от своего великодушия. Конечно, король видел выгоду в правлении страной, не раздираемой больше распрями между Йорками и Ланкастерами, и со свойственной ему широтой взглядов стремился к тому, но в письме епископу речь шла об освобождении Джейн Шор – малозначительном деле, интересовавшем разве лишь влюбленного Тома Лайнома. Ричард ничего не выгадывал; его стремление осчастливить друга превосходило естественное желание отомстить.