Алан Грант, глядя на проплывающие мимо запотевших окон подъездные огни и прислушиваясь к мягкому перестуку колес, радовался, потому что для него конец пути означал конец ночных мучений. Грант провел ночь, всеми силами стараясь удержаться и не открыть дверь в коридор. Не заснув ни на мгновение, он лежал в своем дорогом купе первого класса и потел. Он потел не потому, что в купе было жарко – кондиционер работал прекрасно, – а потому (о несчастье! о стыд! о горе!), что это купе представляло собой Тесное Замкнутое Пространство. С точки зрения обычного человека, купе было аккуратным небольшим помещением с полкой для лежания, умывальником, зеркалом, сетками разного размера для багажа, полочками, которые по желанию легко могли выдвигаться и убираться, ящичком для ценностей, которые могут оказаться у пассажира, и крючком для отстегнутых карманных часов на цепочке. Однако для несчастного, заболевшего клаустрофобией, преследуемого страхами, оно было Тесным Замкнутым Пространством. Переутомление – так назвал это доктор.

«Побездельничать немного, попастись на воле», – рекомендовал доктор с Уимпол-стрит, кладя одну ногу на другую и с наслаждением разглядывая свои элегантные брюки.

Грант не мог представить себя без дела, а «попастись» считал отвратительным словом и презренным занятием. «Попастись». Откармливаться. Бездумное удовлетворение животных желаний. Еще чего – пастись! Сам звук этого слова был оскорбителен. Как храп.

– У вас есть какое-нибудь хобби? – спросил доктор, переводя свой восхищенный взгляд с брюк на ботинки.

– Нет, – коротко ответил Грант.

– А что вы делаете в отпуске?

– Ловлю рыбу.

– Ловите рыбу? – произнес психотерапевт, отрываясь от своего нарциссианского занятия. – И вы не рассматриваете это как хобби?

– Конечно нет.

– Что же это, как вы считаете?

– Что-то между спортом и религией.

На что Уимпол-стрит улыбнулась, стала выглядеть совершенно человечной и начала убеждать Гранта, что его излечение – всего лишь дело времени. Времени и отдыха.

Ладно, в конце концов он все-таки справился с этим и не открыл дверь прошлой ночью. Но триумф достался ему дорогой ценой. Грант был опустошен, вычерпан до дна, он стал ходячим ничто. «Не боритесь с этим, – сказал доктор. – Если захочется выйти наружу, выходите». Однако открыть дверь прошлой ночью означало бы равносильное смерти полное поражение, после которого, Грант чувствовал, исцеления быть не могло. Это была бы безоговорочная капитуляция перед силами Иррационального. Поэтому он лежал и потел. И дверь оставалась закрытой. Теперь же, в темноте раннего утра, холодной, равнодушной темноте, Грант вовсе не воспринимал это как свое достижение, скорее так, будто он все же проиграл. «Наверное, так чувствуют себя женщины после долгих родов, – подумал он с присущей ему способностью беспристрастно рассуждать, которую заметила и одобрила Уимпол-стрит. – Но там, по крайней мере, появляется ребенок, которого можно показать. А что у меня?»