– Пэт скрыл, что он лозоходец, – сказал Томми.

«Так лучше. Думай о Пэте. Говори о Пэте».

– Дом засыпан ветками всех размеров и видов.

– Нашел он что-нибудь?

Если бы удалось сосредоточиться на мыслях о Пэте, это было бы хорошо.

– Он нашел золото под камином в гостиной, труп под, как бы это назвать, ванной, которая внизу, и два источника.

– А где источники?

«Теперь уже не так далеко. Пять миль до горла долины – и Клюн».

– Один под полом столовой, а другой – под коридором в кухню.

– Надеюсь, вы не стали копать под камином в гостиной.

Стекло было полностью опущено. Что тут беспокоиться? Это же в действительности не замкнутое пространство, вовсе не замкнутое пространство.

– Нет, не стали. Он ужасно ругался из-за этого. Сказал, что я – единожды рожденный.

– Единожды рожденный?

– Да. Это его последнее выражение. Пожалуй, на ступеньку пониже рангом, чем «вонючка», я так понимаю.

– Откуда он взял его?

Он будет цепляться за это, пока они не доедут до той березы на повороте. Там он попросит Томми остановиться.

– Не знаю. Кажется, от женщины-теософа, которая прошлой осенью читала лекции.

Почему ему не хочется, чтобы Томми узнал? Ничего постыдного в этом нет. Если бы он был парализованным сифилитиком, то принял бы от Томми помощь и сочувствие. Почему же он хочет скрыть от Томми тот факт, что он покрывается потом от ужаса перед несуществующим? Может, соврать? Ведь можно просто попросить Томми остановиться ненадолго, чтобы полюбоваться видом.

Вот и береза. По крайней мере, до нее он дотянул.

Он сделает это там, где дорога спустится к излучине реки. Оправданием будет желание посмотреть на уровень воды. Гораздо правдоподобнее, чем любоваться пейзажем. Предложение взглянуть на реку найдет у Томми живое понимание, а вот на открывшийся вид – вызовет, пожалуй, молчаливое недоумение.