Бриджит была трехлетним белокурым молчаливым ребенком и проводила дни, бесконечно переставляя по-новому одни и те же предметы. «Никак не могу решить, умственно она отсталая или гений», – говорила Лора. Однако Грант подумал, что взгляд, на две секунды подаренный ему Бриджит, полностью оправдывал бодрый тон, которым она это говорила; все было в порядке с интеллектом Малышки, как называл ее Пэт. Это прозвище в устах Пэта вовсе не носило презрительного оттенка, даже не звучало снисходительно, просто оно подчеркивало его собственную принадлежность к миру взрослых, к которым он, будучи старше сестры на шесть лет, причислял себя.

У Пэта были рыжие волосы и серые, пугающе светлые глаза. На нем были рваный зеленый килт, дымчато-голубые носки и чиненый-перечиненый черный вязаный свитер. Он приветствовал Гранта не церемонно, но с милой неуклюжестью. Пэт по собственному выбору говорил на диалекте, который его мать называла «сгустком пертширского», потому что лучший друг Пэта по деревенской школе, сын пастуха, был родом из Киллина. Когда хотел, Пэт, конечно же, умел говорить на чистом английском, но это всегда было плохим знаком. Если Пэт «не разговаривал» с кем-либо, он всегда «не разговаривал» на безупречном английском языке.

За чаем Грант спросил Пэта, решил ли он, кем будет. Начиная с четырехлетнего возраста, Пэт неизменно отвечал: «Я нахожусь в процессе avizandum»[58]. Фраза, заимствованная у отца, мирового судьи.

– Угy, – заявил Пэт, щедрой рукой накладывая джем, – я пр’нял р’ш’ние.

– Да? Замечательно. И кем ты станешь?

– Р’волюционером.

– Надеюсь, мне не придется арестовывать тебя.

– Ты н’см’жешь.

– Почему?

– Я буду чт’надо, п’нятно? – ответил Пэт, снова погружая ложку в джем.

– Я уверена, что королева Виктория употребляла это слово именно в таком смысле, – произнесла Лора, забирая джем от сына.

Вот за это он и любил ее. Легкая, мерцающая отстраненность, которая просвечивала сквозь флер ее материнских чувств.

– Я присмотрел рыбу для тебя, – объявил Пэт, сдвигая джем на край куска хлеба, чтобы хотя бы на половине поверхности его слой достиг требуемой толщины. (В действительности Пэт произнес: «Я пр’смтр’л р’бу дльт’бя», однако фонетика Пэта для глаза нисколько не приятнее, чем для уха, и мы оставляем простор воображению читателя.) – Под выступом скалы в Кадди-Пул. Можешь взять мою блесну, если хочешь.

Поскольку Пэт был обладателем большой жестяной коробки, наполненной рассортированными приспособлениями для убиения рыбы, выражение «моя блесна», употребленное в единственном числе, могло означать только «блесна, которую я изобрел».