В гостиной Томми мазал медом горячий скон[63], Лора разливала чай, Бриджит выкладывала на полу очередную комбинацию из нового набора предметов, а терьер носился вокруг стола. Если не считать того, что к свету огня в камине добавился солнечный свет, картина была та же, что накануне вечером. С одной только разницей. Где-то в комнате лежала утренняя газета, и это было очень важно. Лора, заметив взгляд, которым Грант обежал гостиную, спросила, что он ищет.

– Утреннюю газету.

– О, она у Бэллы. – (Бэллой звали кухарку.) – Я заберу ее у нее после, если ты хочешь ее прочесть.

Грант на секунду почувствовал раздражение против Лоры. Слишком уж она всем довольна. Слишком она счастлива здесь, в своей крепости, со своим накрытым к чаю столом, небольшой складкой жирка под поясом, здоровыми детьми, славным Томми – в своем надежно защищенном мире. Ей было бы полезно время от времени повоевать с какими-нибудь демонами, быть выброшенной в пустое пространство, повиснуть над бездонной пропастью. Однако абсурдность собственных мыслей спасла Гранта; он знал, что все это не так. В счастье Лоры не было самодовольства, а Клюн вовсе не был изолированным от действительности убежищем. Две молодые черно-белые овчарки, которые приветствовали его у ворот, неистово извиваясь всем телом и отчаянно размахивая хвостами, в давние времена звались Мосс, или Глен, или Трим, или еще как-нибудь вроде того. Теперь же, как отметил Грант, они откликались на имена Тонг и Занг. Воды Чиндвина давным-давно стали водами Терли. Не было больше башен из слоновой кости.

– Есть еще, конечно, «Таймс», но она всегда вчерашняя, и ты ее наверняка уже читал, – сказала Лора.

– Кто этот Крошка Арчи? – спросил Грант, садясь к столу.

– Ага, значит, вы встретили Арчи Брауна? – произнес Томми, прихлопнув верхней половиной нижнюю сложенного вдвое горячего скона и слизывая потекший из-под нее мед.

– Так его зовут?

– Так его звали. С тех пор как он произвел сам себя в борцы за Гэлию, он называет себя Гиллсасбуиг Мак-а-Бруитхаинн. Его ужасно не любят в отелях.

– Почему?

– А тебе понравилось бы записывать в книгу того, кого зовут Гиллсасбуиг Мак-а-Бруитхаинн?

– Мне вообще не хотелось бы видеть его в своем доме. Что он тут делает?

– Он пишет эпическую поэму на гэльском, так он говорит. Еще два года назад он ни слова не знал по-гэльски, так что я не думаю, чтобы у него что-нибудь получилось со стихами. Раньше он принадлежал к школе «режь – раскалывай – звени» (cleesh – clavers – clatter). Знаешь, эти парни из Нижней Шотландии. Несколько лет он был одним из них. Но он и там не многого добился. Слишком сильная была конкуренция. Поэтому он решил, что нижние шотландцы – это просто англичане самого низкого уровня, достойные всяческого порицания, и что они вовсе не стремятся вернуться к «древнему наречию», к истинному языку. Вот он и пристроился к одному банковскому клерку в Глазго, парню родом из Уиста, и поднатаскался у него слегка гэльскому. Время от времени он приходит к заднему крыльцу и беседует с Бэллой, но она говорит, что не понимает ни слова. Она думает, что у него не в порядке с головой.