– Холл?

– Тот сарай у перекрестка, – с горечью произнес Пэт. Он помолчал минуту, явно распаляя себя. – Это жутко девчоночье дело – вручать буки.

Грант, связанный долгом перед отсутствующей Лорой, попытался что-нибудь придумать.

– Это большая честь, – объявил он.

– Тогда пусть Малышка и имеет эту честь.

– Она еще мала для такого ответственного дела.

– Ну, если она еще мала, то я слишком большой для таких штучек. Так что им придется найти для этого другую семью. И вообще, все это липа. Холл открыт уже несколько месяцев.

На эту разочарованную констатацию притворства взрослых Гранту нечего было возразить. Они рыбачили, сидя спиной друг к другу, исполненные чувства истинной мужской дружбы. Грант закидывал свою удочку с ленивым безразличием, Пэт – со свойственным ему неистребимым оптимизмом. К полудню их лодочка придрейфовала обратно к мысу, и они направили ее к берегу, чтобы в небольшом сарайчике вскипятить на спиртовке чай. Подгребая веслами последние несколько ярдов, Грант заметил, что взгляд Пэта устремлен на что-то на берегу, и повернулся посмотреть, что могло вызвать у мальчика такое явное отвращение. Увидев приближающуюся фигуру – вихляющая походка и дурацки-величественный вид, – он спросил, кто это.

– Крошка Арчи, – ответил Пэт.

Крошка Арчи размахивал пастушьим посохом, который, как потом заметил Томми, ни один пастух не согласился бы взять в руки; на нем был килт, какой не надел бы ни один живой горец. Посох возвышался у него над головой почти на два фута, а килт волочился, свисая сзади с несуществующих бедер, как дамская нижняя юбка. Однако было ясно видно, что их обладатель считает, что все в порядке. Тартан его несчастной юбочки при ходьбе скрипел, волочась по вереску, и этот звук был похож на крик павлина, хриплый и странный. Маленькая головка, похожая на голову угря, была увенчана бледно-голубым балморалем[60] с клетчатой лентой, причем он был сдвинут набок так отчаянно, что лента, свисая, закрывала правое ухо владельца балмораля. На той его стороне, что торчала вверх, под ленту был засунут пучок каких-то растений. На тоненьких, как булавочки, ножках были ярко-синие носки, связанные из такой мохнатой шерсти, что производили впечатление какого-то болезненного нароста. Грубые башмаки крепились перекрещивающимися вокруг тощих икр подвязками такой яркой расцветки, какие не снились даже Мальволио[61].

– Что он тут делает? – спросил пораженный Грант.

– Он живет в гостинице в Моймуре.

– A-а. А чем он занимается?

– Он революционер.

– Правда? И вы с ним собираетесь устраивать одну и ту же революцию?