А впрочем, почему бы нет?
Сон слетел с Гранта, пока он обсуждал сам с собой эту новую идею.
Он обдумывал ее всю дорогу до Обана.
В Обане он пошел в отель, заказал виски, желая поздравить самого себя, и, пока пил, написал во все лондонские утренние газеты одно и то же обращение, попросив напечатать его в колонке для писем и приложив чек. Обращение гласило:
Он не послал это обращение только в «Клэрион» и «Таймс». Ему не хотелось, чтобы в Клюне подумали, что он вовсе сошел с ума.
Идя по причалу к скорлупке, в которой ему предстояло храбро отправиться в плавание через Минч, Грант подумал: «Поделом мне будет, если кто-нибудь напишет и сообщит, что это строки о Ксанаду одной из самых известных подделок под Кольриджа и что я, должно быть, совершенный невежда, если не знаю этого».
Глава шестая
Глава шестая
На обоях были изображены огромные розы, слишком тяжелые для тонюсеньких трельяжей, с которых они свисали, причем неустойчивость всей картины усугублялась тем, что обои не только отставали от стен, но они еще и шевелились от сквозняка. Откуда брался сквозняк, понять было трудно, потому что крошечное окошко не просто было плотно закрыто, оно явно не открывалось с того времени, как было изготовлено и вставлено в стену дома где-то в начале века. Маленькое качающееся зеркало, стоявшее на комоде, отвечало первой половине своего определения, но никак не второй. Легкий толчок – и оно начинало вращаться на все триста шестьдесят градусов, однако, что оно отражало, различить было невозможно. Сложенный вчетверо прошлогодний картонный календарь не позволял зеркалу проявлять его гироскопические наклонности, но ничего нельзя было поделать, чтобы усилить его отражательную способность.
Из четырех ящиков комода открыть можно было два. Третий не открывался, потому что утратил свою ручку-шишечку, а четвертый – потому что потерял желание открываться. Над камином с чугунной решеткой, обрамленным бумажным красным жабо, ставшим от времени коричневым, висела гравюра, изображавшая слегка одетую Венеру, утешающую совсем раздетого Купидона.
Если холод, подумал Грант, еще не пробрал его до костей, картина докончит этот процесс.
Он взглянул в окно и увидел внизу небольшую гавань с рядом рыбачьих лодок, серое море, бьющееся о волнорез, серый дождь, барабанящий по булыжной мостовой, и подумал об огне, горящем в камине гостиной Клюна. Грант потешился было мыслью забраться в постель как способом согреться быстрее всего, однако, посмотрев еще раз на кровать, отбросил эту идею. Кровать была плоской, как поднос, и ее сходство с подносом усугублялось тощим белым пикейным покрывалом с рисунком сотами. В ногах лежало тщательно сложенное стеганое одеяло ярко-красного цвета, размерами подходившее разве что для кукольной коляски. На спинке кровати было столько совершенно разных медных шишечек, что такой коллекции Гранту никогда раньше видеть не приходилось.