Смех, наверное, проделывает непредсказуемые вещи с эндокринными железами человека, думал Грант, ощущая прилив нахлынувших здоровых жизненных сил. Особенно если смеешься над самим собой. Над удивительной нелепостью положения, которое ты занимаешь относительно окружающего мира. Отправиться к воротам Тир-на-Ног для того, чтобы тебя тошнило в отеле Кладда, – в этом было что-то утонченно-комическое. Если даже острова не подарят ему ничего другого, он будет чувствовать себя вполне вознагражденным.

Грант перестал ощущать, что в комнате душно и что одеяла не греют. Он лежал, глядя на тяжеленные розы на обоях, и жалел, что не может показать это Лоре. Он вспомнил, что в Клюне его так и не переместили в заново отделанную спальню, в которой он всегда жил раньше. Не ждала ли Лора еще одного гостя? Может ли быть, чтобы очередную кандидатку на «партию» для Гранта поселили с ним под одной крышей? До сих пор ему счастливо удавалось избегать женского общества; вечера в Клюне были по-семейному мирными и покойными. А что, если Лора воздерживалась говорить о своих планах, ожидая, пока он не поднимет голову и не заметит того, что происходит? Лора была подозрительно огорчена, что его не будет на открытии нового холла в Моймуре. При ее обычном ходе мыслей она и не рассчитывала на его присутствие при подобной церемонии. Не ждала ли она гостью к открытию? Комната не могла предназначаться для леди Кенталлен, потому что та должна была приехать из Ангуса и вернуться туда тем же вечером. Тогда для кого же ее заново отделали и держали свободной?

Прокручивая так и сяк этот вопросик в своем мозгу, Грант заснул. И только утром понял, что закрытое окно ненавистно ему, потому что из-за него в комнате душно, а не потому, что оно было закрытым.

Он умылся двумя пинтами теплой воды, которую принесла Кэти-Энн, и в хорошем настроении спустился в гостиную. Он чувствовал себя на седьмом небе. Он ел хлеб из Глазго, в это утро постаревший еще на одни сутки, и эдинбургские овсяные лепешки, и джем из Данди, и канадское масло, и при этом еще колбасу, привезенную откуда-то из Центральной Англии, и получал удовольствие от всего. Перестав надеяться на элегантность примитива, он был готов принять примитивное существование.

Грант обрадовался, обнаружив, что, несмотря на холодный ветер, сырую погоду и тощую постель, ревматизм полностью прошел, так как его подсознанию больше не нужно было искать оправданий. Ветер по-прежнему выл в трубе, и волны перехлестывали через мол, но дождь прекратился. Грант надел плащ и направился вдоль набережной в лавочку. В домах, выходивших фасадами на гавань, размещались обе деловые точки: почта и продуктовая лавка. Они снабжали остров всем необходимым. Почта была одновременно и агентством новостей, а в лавке торговали бакалеей, скобяными и аптечными товарами, тканями, обувью, табачными изделиями, фарфором и корабельными принадлежностями. Рулоны ситца с узором из веточек на занавески и на платья лежали на полках рядом с жестяными банками с печеньем, а окорока свисали с потолка вперемежку с пачками шерстяного белья. А в этот день здесь стоял еще большой деревянный поднос с двухпенсовыми булочками с изюмом, испеченными, если верить обертке на них, в Обане. Многие булочки помялись и выглядели совсем грустно, как будто картонную коробку, в которой их везли, без конца швыряли по пути (картонные коробки были неотъемлемой частью островной жизни); кроме того, они слегка пахли парафином, но Грант решил, что, пожалуй, они сойдут как замена хлебу из Глазго.