Он опять ухмыльнулся и снова наполнил стакан Гранта.

– Я так понимаю, падре предпочитает, чтобы зелье продавалось открыто, тому, чтобы его пили втихую.

– Именно так.

– Приезжал ли сюда когда-нибудь человек по имени Шарль Мартин?

– Мартин? Нет. При мне – нет. Но если хотите просмотреть регистрационную книгу отеля, она на столе в прихожей.

– Если приезжий не остановился в отеле, где он может остановиться? В меблированных комнатах?

– Нет, никто на острове не сдает комнаты. Все дома слишком малы для этого. Приезжие могут остановиться или у отца Хеслопа, или в доме пастора.

К тому времени, когда Кэти-Энн пришла сказать, что чай ждет в гостиной, кровь уже свободно циркулировала в дотоле чуть было не окоченевшем теле Гранта, и он почувствовал, что голоден. Он предвкушал свою первую трапезу в этом «маленьком оазисе цивилизации в варварском мире» (см.: Острова Мечты. Г. Дж. Ф. Пинч-Максвелл, Бил энд Баттер, 15/6). Грант надеялся, что это не будет ни лосось, ни морская форель, потому что за последние восемь-девять дней вполне наелся и того и другого. Конечно, он не станет воротить нос от куска морской форели на гриле, если уж это будет она. Поджаренной на каком-нибудь местном масле. Однако он надеялся на устрицы – остров был знаменит своими устрицами – или на свежую сельдь, только что из моря, разделанную, обвалянную в овсяной муке и зажаренную.

Первая трапеза Гранта на островах блаженства состояла из пары кусков рыбы из Абердина, плохо прокопченной и щедро окрашенной в ярко-оранжевый цвет, хлеба, сделанного в Глазго, овсяных лепешек, испеченных на фабрике в Эдинбурге и после того ни разу не разогревавшихся, джема, изготовленного в Данди, и масла из Канады. Единственным местным продуктом была бледная горка приправы белого цвета без вкуса и запаха, напоминавшая по форме шотландский пудинг с телячьей требухой.

Гостиная, освещаемая голой лампочкой, выглядела еще менее привлекательно, чем при сером свете дня, и Грант удрал оттуда в свою маленькую промерзшую комнату. Он потребовал две бутылки с горячей водой и предложил Кэти-Энн, чтобы она собрала одеяла из всех других комнат и отдала ему, поскольку он единственный постоялец. Она проделала это с удовольствием, которое прирожденные кельты испытывают от всего необычного, и, задыхаясь от хихиканья, накидала на его кровать эту взятую напрокат роскошь.

Грант лежал под пятью тощими ватными одеялами, поверх которых были брошены еще его пиджак и плащ, и притворялся, что вся эта куча заменяет одну добрую английскую перину из гагачьего пуха. По мере того как он согревался, до него стало доходить, что он как бы засунут в тесную холодную комнату. Это было последней соломинкой, и внезапно Грант расхохотался. Он лежал и смеялся, как не смеялся уже почти целый год. Смеялся, пока на глазах не выступили слезы, смеялся до полного изнеможения, так, что больше смеяться не мог и лежал, очистившийся смехом и счастливый, под своими разномастными одеялами.