– А что в них поет? – спросил Грант, прерывая сравнительное анатомирование блаженства.

– Это спорный вопрос, – ответил мистер Таллискер. На него и правда можно ответить по-разному. Он сам ходил по ним. Бесконечные мили чистого белого песка у сверкающего моря. Они «поют», когда ступаешь по ним, но он сам считает, что «скрипят» – более точное слово. С другой стороны, когда дует устойчивый ветер, а такие дни на островах не редкость, он срывает тонкий, почти невидимый слой песка и несет его вдоль побережья, так что песок действительно «поет».

От песков Грант перевел разговор на тюленей (на островах, оказывается, рассказывали массу историй о тюленях; перевоплощение тюленей в людей и наоборот; если верить этим сказкам, у половины населения островов есть значительная доля тюленьей крови), с тюленей – на шагающие скалы, и обо всем мистер Таллискер говорил интересно и со знанием дела. Только на реках он сдал.

Кажется, единственное, что на Кладда было точно таким же, как в любом другом месте на земле, были реки. За исключением того, что почти все они впадали в маленькие озера или терялись в болотах, реки на Кладда были просто реками – водой, которая нашла свой путь.

Ладно, думал Грант, расставшись с мистером Таллискером и направляясь к ресторану, где они договорились встретиться с Томми, может, это и есть «застывшие». Текущие в застывшую воду, в болото. Быть может, Б-Семь употребил это слово потому, что ему нужна была рифма. Ему требовалось слово, рифмующееся с «заговорившие».

Грант только вполуха прислушивался к рассказам двух фермеров-овцеводов, которых Томми привел к ланчу, и завидовал ничем не омраченному выражению их глаз, их беспредельной невозмутимости. Никакие демоны не гнались за этими крупными спокойными мужчинами. Время от времени на них обрушивались удары судьбы, у них в стадах гибла каждая десятая овца от сильных снегопадов или от неожиданной болезни. Однако сами они оставались здоровыми и незыблемыми, как холмы, на которых они выросли. Сильные неторопливые люди, любящие шутки и довольствующиеся малым. Грант очень хорошо сознавал, что его одержимость Б-Семь неразумна, ненормальна, что это просто часть его болезни, что в здравом уме он бы и не вспомнил о Б-Семь. Он отвергал это наваждение и держался за него. Это было одновременно его пагубой и его прибежищем.

Однако, когда они с Томми ехали домой, настроение Гранта было явно более бодрым, чем утром. Не оставалось почти ничего в расследовании дела Шарля Мартина, француза, механика, чего бы он теперь не знал. Этого он добился. И это было уже кое-что.