Вспомнив «булочки от лавочника», Грант с энтузиазмом подтвердил, что да, хочет.

– Ну ладно, – любезно согласилась девушка, – испеку я вам сконы.

Целый час Грант шел по плоской серой дороге через плоское серое безлюдье. Справа от него далеко в тумане виднелся холм, единственное просматривавшееся возвышение. Местность вокруг выглядела столь же мало вдохновляющей, как линкольнширские болота в мокрый январский день. Время от времени порыв ветра, дувшего ему в левый бок, заставлял Гранта вертеться, пытался смести с дороги, и он боролся с ним, полузабавляясь, полусердясь. Вдали виднелись странные домики, прижатые к земле, слепые, похожие на плоских моллюсков, без всяких признаков того, что здесь живут люди. У некоторых домов с крыш свисали подвешенные на веревках камни, которые должны были уравновешивать порывы ветра. Ни у одного из домов не было ни ограды, ни каких-нибудь дворовых построек, ни садика, ни кустика.

Здесь шла жизнь в ее самом примитивном виде – внутри четырех стен; все заключалось в пространстве между крышей из дранки и полом из реек.

А потом вдруг ветер принес запах соли.

И меньше чем через полчаса он вышел к нему. Он вышел к нему неожиданно, после того как пересек широкую полосу мокрой зеленой травы, которая летом, наверное, пестрела цветами. Казалось, не было никакой видимой причины, почему бы этой полосе поросшей травой земли не тянуться вечно, до самого горизонта; ведь все это было частью бесконечного серого плоского мира болот. Грант приготовился идти и идти, долго, до самого горизонта, и был поражен, обнаружив, что горизонт находится в каких-то десяти милях от него, в море. Вот она, Атлантика, перед ним; и хотя красивой она не была, но, несомненно, впечатляла своим размахом и простотой. Зеленая вода, грязная и взбаламученная, с шумом налетала на берег и разбивалась злыми белыми брызгами. Справа и слева, насколько хватало глаз, тянулась полоса разбивающейся воды и бледного песка. Ничего больше не было во всем мире, только зеленое, разорванное на клочки море и пески.

Грант стоял на берегу и смотрел на эту картину, все время ощущая, что ближайшая земля – это Америка. Ни разу после североафриканской пустыни не испытывал он жуткого смущения, порождаемого безграничным пространством, ощущения ничтожности человека.

Море открылось так неожиданно, его ярость и простор были настолько подавляющи, что Грант простоял недвижимо довольно долго, прежде чем понял, что перед ним пески, ради которых он в марте приехал на край западного мира. Поющие пески.

Сегодня ничего не пело, кроме ветра и Атлантики. Вместе они создавали вагнеровский грохот, который сотрясал человека почти так же физически ощутимо, как порывы ветра и водяные брызги. Весь мир был одно безумное буйство серо-зеленого и белого да еще дикого шума.